Кризис исторической науки открыл перед исследователями новые горизонты в познании. Не остался без внимания и биографический жанр. В работах Карло Гинзбурга о мельнике из Монтереале Доменико Сканделле и Дж. Леви о карьере экзорциста из пьемонтского местечка Сантена объектом биографического исследования удостоились совершенно неизвестные и незаметные в истории люди. Их судьба стала для ученых объектом изучения. В то же время столь узкие границы исследования стали средством для изучения масштабных исторических явлений и процессов: стратегии экономического развития, эволюции народной культуры и народных представлений о бытии, эволюции механизмов властвования. Заметный интерес историков к судьбам простых людей позволил сформироваться новому направлению «персональной истории» или «новой биографической истории».
Интерес к микроистории и, вместе с тем, к персональной истории подтолкнул исследователей к еще одному направлению, популярность которого ничем не уступала интеллектуальной истории. В XX веке восходящая траектория интеллектуальной истории, в плане тематических и методологических сдвигов, так и в смысле изменения ее положения в рамках исторической науки, внешне обуславливалась историческим дискурсом историков, стремившихся сформулировать новый способ изучать историю. Изначально зародившись как «история идей», интеллектуальная история прочно утвердилась во многих странах и имела много приверженцев. В то же время, дефиниция «интеллектуальной истории» неоднозначна и в каждой стране имеет свои особенности и способы концептуализации. Тем не менее, в условиях постнеклассической парадигмы подобные разночтения во многом оправдывают себя и более того, продолжают свое развитие, трансформировавшись в направление «Новой интеллектуальной истории». Отличительной особенностью этого течения являлось стремление исследователями преодолеть субъективизм средствами метакритики при исследовании творческой деятельности. В отличии от простой критики, понимаемой исследователями как «письмо», выражающее жизненный опыт критика, его ценностные ориентации, с помощью которых объективируется произведение, метакритика представляет собой «чтение этого письма». В рамках концепции метакритики базовым является понятие деконструкции, которое необходимо толковать не как строго выстроенный научный метод, а как «переживание» культурного текста.
В рамках новой интеллектуальной истории была так же попытка разграничить исторический и литературный нарратив, что позволило определить границы исследования между дисциплинами. А в процессе метакритического подхода - отделить из «логики литературного (письменного) знания» своеобразие «логики исторического нарратива».
Рассуждение историков исходили в первую очередь из принятой в современной нарратологии тезиса о процессе создания текста как временного модуса. Утверждая концепт о «процессе создания текста», автор текста - нарратор, выражает не реальное время, а условную темпоральность, органично включенную в современный культурно-исторический контекст. Эта временная линия должна проходить через все содержание. Таким образом время выглядит как цепочка прерывистых событий с постоянной отсылкой читателя к автору, на которого он постоянно ориентируется и через которого он трактует все события.
Утверждение, что нарратив подобно истории представляет собой целостную структуру, конструируемую автором и читателем наталкивает исследователей на поиск того пути, каким идет читатель по авторскому тексту и какова репрезентация знания в результате «глубокого» прочтения. Применение сторонниками новой интеллектуальной истории методологии трактовки текста, применяемой в современной нарратологии дает возможность ставить перед собой новые исследовательские задачи, что качественно меняет принципы исследования. В основе нового подхода к интерпретации текста - изначальное недоверие к автору и его произведению, критике подвергается содержание, его первый слой. Попытка определить идею внутри текста подразумевает его деконструкцию, преодоление языка, который предполагает одну единственно верную трактовку. Должны быть отбросаны все фразы-клише, характерные для времени, когда был написан текст. Акцент ставится на многомерности семантики речевых конструкций текста, его коннотаций. Принципы исследования сторонниками «Новой интеллектуально историии» подразумевают критическое отношение не только к тексту, но и к автору и его саморефлексии.
Основной вопрос нарратологии - «как это происходит?» становится основным для исследователей нового направления. Попытка понять принципы построения текста и его интерпретации дает возможность обнаружить новые свойства исторического нарратива. Это предполагает специальное изучение семантики языка исторического текста. А концепт истинности или ложности исторического нарратива в рамках нового направления и вовсе не имеет смысла, поскольку эти высказывания, с точки зрения логики, не более чем субъективное заявление говорящего.
По мнению Х. Уайта, исторические нарративы - это «не только модели событий и процессов прошлого, но также метафорические заявления, устанавливающие отношения сходства между этими событиями и процессами, и типами историй, которыми мы согласительно пользуемся, чтобы связать события нашего существования со значениями, закрепленными культурой… Исторический нарратив служит связующим звеном между событиями, которые в нем описаны, и общим планом - структурами, конвенционально используемыми в нашей культуре для того чтобы наделять смыслами незнакомые события и ситуации». В то же время, рассуждая на эту тему Д. Лакапра говорит о невозможности применения исторического нарратива как медиума для передачи послания прошлого читателю, так как предметом исследования является текст (образ реальности), а не само прошлое. Более того, нарративом может быть не только передача собственного авторского опыта понимания эпохи, несмотря на то, что на язык текста влияют различные социокультурные, экономические и другие факторы, вносимые в текст в процессе его написания. Рождение философии авторского нарратива в начале 70- х годов в большей степени определялось неудовлетворенностью интеллектуалов-гуманитариев философией истории, которая игнорировала вопрос, как историк нарративно интерпретирует результаты исторического исследования. Так, Ф. Анкерсмит считает, что процесс когнитивизации гуманитарных наук в конце XX в. «обусловил новую постановку природы исторического знания и содействовал формированию нарративной философии истории, которая стала основанием для конкретных исторических трудов новых интеллектуальных историков».
Противоречивость сторонников реформирования историографии войти в круг общения гуманитариев в традиционных рамках и в то же время разграничить внутри исторической дисциплины эпистемологический консенсус, не могло не вызвать негативных откликов у большинства традиционных историков. Обращение традиционалистов к трудам нового интеллектуального направления убеждало лишь в том, что они формируют «другую» культуру понимания задач и возможностей исторического познания. Складываются альтернативные формы историописания, которые не укладываются в рамки традиционных представлений теоретико-методологического многообразия.
Продолжительные дискуссии в историческом сообществе, посвященные новым веяниям в историописании натолкнули часть историков попытаться понять логику рассуждений «новых интеллектуалов», более того, применить в своих исследовательской практике некоторые новации. Появление новой интеллектуальной истории оказало положительную роль не тех исследователей, которые занимали маргинальное положение в историческом сообществе (изучение феминизма, левых радикалов и др.). Постструктуралистские находки приверженцев направления «Новой интеллектуальной истории» применяются ими в целях преодоления сложившихся внутри этого сообщества норм общения и выражения результатов исследований.
Стремление новых интеллектуалов самоидентифицировать и самооправдать себя побудило их к обоснованию своего происхождения, корней в новоевропейской высокой культуре. Это выражается в устойчивом желании заявлять о своих интеллектуальных истоках и предшественниках. Рождением своего направления сторонники «Новой интеллектуальной истории» считают 1973 год, когда вышла в свет работа Х. Уайта «Метаистория». Далее следуют этапы их становления и формирования, оформленные в европейских и американских периодических изданиях теоретико-методологического направления в 1980-1970-е годы. Зрелый период их исследовательской эпопеи приходится на 1980-1990-е года.
Изначально, под понятием «интеллектуальная история» подразумевалось проблемное поле исследований. Спустя некоторое время границы понимания сместились в понимание общего подхода к прошлому как к истории постижения понимания прошлого. Отсюда оправдано и обращение новых интеллектуальных историков к историческому нарративу (языку, структуре, содержанию текста, созданного исследователем в процессе прочтения исторических документов).
Сообщество «Новой интеллектуальной истории» успело сформироваться в США, Франции, Великобритании скандинавских странах. Сторонники нового направления успели о себе заявить, как об оригинальных исследователях в современном историческом знании предельно в короткие сроки. Их активное участие в дискуссиях, публикации своих трудов в авторитетных исследовательских журналах, организация международных конференций и симпозиумов по вопросам эпистемологических и методологических возможностей исторического знания, многочисленные публикаций монографий и статей свидетельствует о появлении неординарного с точки зрения традиционалистов культурного явления. Казалось, что кризис историописания был непреодолим и путей развития исторической науки найти невозможно. Однако появление новых междисциплинарных по своему характеру направлений, в том числе интеллектуальной истории положило конец сомнениям и поставило историческое знание на качественно новый уровень.
Направление интеллектуальной биографии как раз и выходит из интеллектуальной истории. Приверженцы этого жанра стремятся преодолеть традиционализм обычного жизнеописания, поскольку в условиях современных тенденций нет необходимости и интереса выявлять совокупное содержание жизни в рамках биографии. Фактическая сторона биографии на столько велика, что обуздать все ее пределы становится невозможно. Те работы, которые мы уже имеем в обиходе, включают все, что биографам удалось проанализировать в форме отдельных фактов психической жизни, понятных причинных связей. Традиционное понимание биографии отдельно взятой личности представляет структуру, которую невозможно постигнуть, она определяется случайными жизненными обстоятельствами, непрерывными и изменчивыми ситуациями, оказиями и внешними хаотичными событиями. Биография вбирает в себя внутренний анализ, усвоение или критику вещей, построение или разрушение души, подчинение ходу событий или противостояние ей. Как бы мы не стремились детализировать и максимально точно раскрыть каждый аспект с целью постижения жизни во всей ее целостности, мы никогда не достигнем поставленной цели. Никакое знание о жизни индивида, изучаемое нами во всех тонкостях, не может выйти за пределы эмпирического мира. В связи с этим возникают сомнения о целесообразности психоаналитических и психологических методов, которая несет в себе только двусмысленность. В связи с этим многие исследователи сомневаются в применении герменевтического принципа «вчувствования» в психологию личности, который вопреки стремлению к объективизации изучения эпохи, переносит мышление современного исследователя на своего героя. Тем не менее, многие исследователи видят в теории «вчувствования» действенный метод, который не только соответствует новым веяниям, но и позволяет глубже понять человека, невзирая на критику со стороны оппонентов.
Есть и еще один порок, характерный для биографов традиционалистов. Дж. Леви пишет о нем так: «Во многих случаях самые очевидные искажения картины прошлого возникают потому, что мы, историки, представляем, будто наши герои следуют некоей вневременной и строго определённой модели рациональности. Подчиняясь установившимся традициям биографического жанра и свойственной нашей науке риторике, мы ограничиваемся такими моделями, которые ассоциируются с упорядоченной хронологией и цельной, сложившейся личностью, чьи действия не обладают инертностью, а решения принимаются без сомнений». По мнению Дж. Леви, основной проблемой составления биографии является не только ограниченность источниковой базы, но и наше незнание мотивов или действий наших героев, ведь доступные нам источники не рассказывают нам о процессе принятия интеллектуалом тех или иных решений. Мы имеем перед собой конечный интеллектуальный продукт. Внутренние противоречивые терзания, которые прошел ученый, прежде чем прийти к конечному результату остаются за занавесом. Историк, расположив имеющиеся у него в расположении хронологические факты в логической последовательности, полон уверенности, что задача выполнена максимально точно и целостная картина интеллектуала получена. На самом деле это ошибка, «биографическая иллюзия», которая касается почти всех биографов. Причиной возникновения «биографической иллюзии» может быть и сам повествовательный способ изложения материала. Повествование, связывая во едино отдельные факты, придает видимость убедительной хронологической реальности. Ж. Ле Гофф отмечает: «Так называемая «биографическая утопия» не только таит опасность внушить, что в исторической биографии все исполнено смысла» без разбора и критики; быть может, еще большая опасность таится в создании иллюзии того, что она аутентично воссоздает жизнь».
В отличие от традиционной биографии, выстроенной по хронологическому порядку с повествовательным принципом изложения материала, интеллектуальная биография предполагает серьезную работу автора, которая заключается в его рефлексии по поводу собственного исследования, осознание им трудностей и проблем, стоящих на пути грамотного воссоздания некогда прожитой человеческой жизни. Полученный результат далек от линейного изложения и допускает наличие нереализованных вариантов событийности в судьбе интеллектуала. Новое биографическое направление допускает возможность разных интерпретаций тех или иных эпизодов, не претендуя на завершенность и полноту «законченного» продукта.
Для интеллектуальной биографии характерно так же и то, что само жизнеописание выступает не как цель, а как средство, инструмент познания исторического прошлого. Таким образом, повествовательной части отводится не много места, что оправдано смещением исследовательских задач. В зависимости от того, как применяется биография, Дж. Леви определяет четыре типа исследования. К первому типу исследования относятся просопография и модальная биография. В данном случае речь идет о тех конкретных случаях, когда биографические данные используются в просопографических целях, для создания коллективного портрета социальной группы. Но общая картина жизни человека в рамках данного типа исследования не обязательна, достаточно выделить внешнюю канву (карьера, родственные связи и пр.). Сама личность во всей своей уникальности не изучается. Следует уточнить и определение просопографии. По мнению известного историка Л. Стоуна, просопография - это исследование общих характеристик группы действующих в истории индивидов, которое освящает две проблемы: пути осуществления людьми политических акций и вариантов реализации человеком своих карьерных целей.
В конце 1990-х годов под просопографией стали понимать жанр исследований, изучающий источники, связанные с жизнью масс с целью создания статистического анализа и затем коллективных биографий определенных социальных групп. Подобный подход является ярким примером применения междисциплинарного принципа, поскольку он сочетает в себе приемы изучения массовых источников, заимствованные у социологов и математиков. Дж. Леви не отделяет просопографию и модальную биографию, поскольку в рамках модальной биографии человек служит лишь вспомогательным звеном в изучении социальности и, формируя себя как личность, вбирает в себя наиболее характерные черты социальной группы, с которой он себя идентифицирует.
Второй тип исследования - включение жизнеописания в контекст эпохи с целью понять мотивы поведения героя. Примерами такого типа биографий могут являться книги Н.З. Дэвис и Ле Гоффа. В обоих случаях авторы отталкиваются от социокультурного контекста, то есть той исторической реальности, которая может объяснить странные с нашей точки зрения поступки. Необходимо отметить, что по мнению Дж. Леви, контекстуализация означает нормализацию поведения: необычное устраняется из жизнеописания, поскольку становится обычным, а индивид подводится под нормы, характерные для современного ему общества.