Безжалостный Владыка Царства мертвых, и т. д.
и противопоставлю дуэт из «Омфалы»67 дуэту Тезея и Фурии:
Non, rien n'appaise ta fureur. Non, rien n'appaise ma fureur68, et cetera.
Нет, ничто не утолит твою ярость. Нет, ничто не утолит мою ярость, и т. д.
Однако, чтобы мне не говорить Вам лишь о Вашем Орфее, сравните упомя- нутую сцену из «Омфалы», изуродованную Музыкантом, с прекрасной сценой
клятвы и заклинания из первого акта «Танкреда»69. Я аплодировал появлению этого героя в заколдованном лесу с той же искренностью, с какой я скучал на возрождении «Омфалы»; я настолько проникся этим трогательным и благород- ным монологом Танкреда,
Sombres forкts, asile redoutable,
et cetera.
Угрюмые леса, приют зловещий,
и т. д.
насколько мне было противно мрачное и унылое признание в любви, которое Алкид делает Омфале.
По-видимому, это необъяснимый парадокс: как те же зрители, которые нака- нуне аплодировали этому шедевру искусства -- божественному «Пигмалиону», осмеливаются испытывать такое же удовольствие от «Омфалы» на следующий день. Но разобраться в этих противоречиях несложно. Именно философам и ли- тераторам нация обязана, даже не подозревая об этом, своим вкусом к хорошей музыке, а также ко всем изящным искусствам. В первую очередь, их одобрению месье Рамо обязан той справедливости и почестям, которые сегодня ему оказы- вает вся нация. Но в Италии и других странах природа и инстинкт за день при- вивают хороший вкус большему числу человек, чем здешние философы своими трактатами за несколько лет. Этот вкус, хотя и распространен во Франции, все еще неочевиден; он часто находится под влиянием закоренелых предрассудков, которые из-за своей ветхости кажутся уважаемыми, ибо порой старость не за что уважать, кроме как за ее немощь. Философам со временем еще предстоит развить этот вкус и утвердить его среди нации. Спустя десятилетие реперту- ар Оперы избавится от многих мнимых сокровищ и не станет от этого беднее.
«Атис», «Армида», «Ипполит и Арисия» возглавят трагедию; «Галантная Европа»,
«Празднество в честь Гименея и Амура» встанут во главе балета; «Иссе» послужит образцом для пасторалей, однако я очень опасаюсь, что «Платея» останется как без соперников, так и без преемников.
Авторитет литераторов и доверие к ним несомненно приблизят время насту- пления столь славного для Франции периода. Как истинные учителя своей нации и Вселенной, они должны освещать большинство своим светом и направлять своими наставлениями. Что касается вкуса, двор диктует нации моду, а фило- софы -- законы. Им недостает лишь мужества, чтобы идти против общепринятых и тем паче абсурдных мнений, чтобы атаковать их со всей силой своего разума и истреблять везде, где бы они ни находились. Философ, написавший введение к Энциклопедии, дал им знак70.
Он осмелился восхищаться своими современниками и соотечественниками. Он осмелился с дерзостью, свойственной ему и всякому мыслящему человеку, говорить о тех высоких гениях, чьи труды и славу он разделял, и чьи заслуги неблагодарная нация зачастую обесценивала (скорее из-за недостаточной про- свещенности, чем из зависти и ревности) и пятнала, что в итоге отразилось на ней же самой.
Я надеюсь, не за горами то время, когда публика научится слушать [театральную музыку] и решать вопросы вкуса и изящных искусств с той же проницательно- стью и деликатностью, как это делали когда-то жители Афин. Быть может, тогда она отучится называть «выразительностью пения» то, как актер всего-навсе- го переигрывает, надрывая легкие, порой жестикулируя или размахивая пал- кой (de baguette). Быть может, она не станет более называть «пением» то, что представляет собой череду криков, зачастую фальшивых и всегда неприятных. Лишь тогда великие таланты будут искренне польщены аплодисментами, ко- торые они получают, и будут считать их своей исключительной привилегией; в то время как сегодня им часто приходится краснеть от похвал, воздаваемых им теми же руками, которые уже через мгновение бесчестят себя, неистово аплодируя тому, что следовало бы освистать или, по крайней мере, вытер- петь со снисходительным молчанием, дабы посредственность скорее канула в небытие.
Мне необходима надежда на эти перемены, чтобы смягчить страдание, которое причиняет поразительный успех «Пигмалиона». Каждый день я с сожалением осознаю, что в нем воспринимается лишь красивое, тогда как прекрасное забы- вается. Это следствие того пристрастия к безделушкам, той болезненной узости мышления, которая, кажется, отравляет наш век; иначе говоря, вот причина того, что все занимаются лишь украшением каминов и десюдепортов, но никто не думает о воротах своего дома.
Я не могу не отметить здесь еще одного преимущества итальянской музыки перед французской. [Итальянская] ария, как и речитатив, способна передать лю- бое выражение и принять любую форму. [Речитатив и ария] подобны двум фигу- рам, каждая из которых в равной степени красива и приятна: первый в благородном и простом одеянии, вторая -- облачена со всей пышностью утонченной роскоши. В этом кроется причина, в силу которой последняя ослепляет толпу и с легкостью скрывает недостатки под великолепием своего наряда. Ариетта, напротив, никог- да не составит блестящую партию во французской опере: она не дитя гения -- нет, во Франции она не претендует на столь высокое происхождение. Она способна не более чем на приятную окраску определенных слов. [Работа] композитора сво- дится к тому, что он постоянно забавляется со словами «копье» (lance), «летит» (vole),
«оковы» (chaоne), «щебет» (ramage) и т. д. Великие полотна, язык чувств и страстей ограничиваются монологами, которые представляют собой лишь украшенный, ор- наментированный, а иногда и перегруженный речитатив. Какое блестящее поприще для композитора эта итальянская ария! Хотите увидеть воистину великие полотна? Вот они:
Vo solcando un mar crudele Senza vele
E senza sarte,
Freme l'onda, il Ciel s'imbruna:
Я плыву по волнам бурлящего моря, Без парусов
И без снастей,
Волны вздымаются, Небо темнеет,
Или:
Cresce il vento, e manca l'arte, E il voler della fortuna
Son costretto а seguitar71.
Leon piagato а morte Sente mancar la vita, Guarda la sua ferita Nи s'avvilisce ancor. Cosм frа l'ire estreme
Rugge, minaccia, e freme Che fа tremar morendo Tal volta il cacciator.72
Крепнет ветер, и нет у меня сноровки, Но волею судьбы
Я вынужден продолжить путь.
Лев, будучи смертельно ранен Чувствует, как жизнь уходит; Смотря на свою рану
Он все еще не верит. Так в гневе страшном Ревет, кидается, рычит, Что заставляет, умирая, Дрожать охотника.
Кисть композитора не способна превзойти в этих полотнах выразительность и крас- норечие поэта.
Вот еще одно полотно, в котором поэт лишь намекает композитору на то, что тот должен исполнить со всем усердием.
Scherza il Nocchier talora Con l'aura, che si desta; Ma poi divien tempesta, Che impallidir lo fа.
Non cura il pellegrino Picciola nuvoletta;
Ma quando men l'aspetta, Quella tuonando vа.73
Порою потешается кормчий Над ветерком, что еле дует;
Но вот он превращается в бурю, Что заставляет бледнеть.
Не заботит странника Маленькое облачко;
Но когда меньше всего ожидаешь, Из него раздастся гром.
Только вслушайтесь в буйство и неистовство страстей.
Dimmi, che un empio sei, Ch' hai di macigno il core, Perfido, traditore,
E allor ti crederт.
Vorrei di lui scordarmi, Odiarlo, oh Dio, vorrei; Mа sento, che sdegnarmi, Quanto dovrei, non sт....
Скажи мне, что подлец ты, Что из камня твое сердце, Злодей, предатель,
Тогда тебе поверю. Хочу его забыть,
Возненавидеть, о Боже, его желаю, Но чувствую, что презирать его Как следует я не способна.
Или:
Dimmi che un empio sei, E allor ti credero.74
Dovrei.... mа nт....
L'amor.... oh Dio! la fи....
Ah che parlar non so.75
Скажи мне, что подлец ты, Тогда тебе поверю…
Я должен… но нет… Любовь… о Боже! моя вера… Ах, как сказать -- не знаю…
А вот выражение печали и нежности:
Che non mi disse un di, Quai numi non giurт! E come, oh Dio, si puт Come si puт cosм Mancar di fede!
Tutto per lui perdei, Oggi lui perdo ancor. Poveri affetti miei!
Questa mi rendi, amor, Questa mercede!76
Что только он ни говорил, Какими божествами только он ни клялся!
И как, о Боже, можно, Как можно было
Не поверить!
Ради него всего лишилась, Сегодня и его теряю.
О бедные чувства мои!
Вот какую уготовила ты мне, любовь, Какую награду!
Или:
Digli, chи `и un infedele, Digli, che mi tradi: Senti.non dir cosм,
Digli, che partirт....
Digli, che l'amo. Ah se nel mio partir Lo vedi sospirar,
Tornami а consolar. Che prima di morir Di piщ non bramo.77
Скажи ему, что он неверный, Скажи, что изменил мне; Послушай… не говори так, Скажи, что я уеду…
Скажи, что я люблю его. Ах, если по моему отъезду, Он будет вздыхать,
Приди меня утешить.
Перед смертью Мне большего не надо.
Эта последняя строфа, как Вы видите, напоминает обаятельную миниатюру из пятой сцены четвертого акта «Заиры»78.
Хотите увидеть выражение трогательного и молчаливого чувства?
Per pietа, bell' Idol mio, Non mi dir ch'io sono ingrato,
Будь милосердной, дивный Идол мой, Не говори мне, что я неблагодарен:
Infelice, suenturato Abbastanza il Ciel mi fа.79
Несчастным, жалким Сделали меня Небеса.
Только послушайте пение этих несчастных влюбленных:
Или:
Ah, che parlando, oh Dio Tu mi trafiggi il cor!80
Quando finisce, o Dei La vostra crudeltа!
Se in cosм gran dolore D'affanno non si muore, Qual pena uccidera?81
Ах, что говоришь; о Боже, Ты пронзаешь мое сердце!
Когда иссякнет, о боги, Твоя жестокость!
Если в столь страшном горе Я не погиб от тоски,
Какая мука способна меня убить?
Наконец, желаете пример простого, наивного и нежного чувства?
Tu di saper procura, Dove il mio ben s'aggira, Se piщ di me si cura,
Se parla piщ di me.82
Другой пример:
Ch'io mai vi possa Lasciar d'amare, Non lo credete, Pupille care:
Nи men per gioco V'ingannerт.
Voi foste e siete Le mie faville, E voi sarete, Care pupille,
Il mio bel foco Fin ch' io vivrт.83
Ты знаешь наверняка, Где мой любимый блуждает,
Если больше, чем я, заботишься, Если говоришь с ним больше, чем я.
Что я когда-либо смогу Отречься от любви,
Не верьте, Очи милые:
Даже ради шутки Не изменю вам.
Вы были и останетесь Моими искрами,
И будете, Милые очи,
Моим прекрасным пламенем, Пока жива я.
Еще один:
Tu sei la mia speranza
Ты моя надежда,
Tu sei il mio piacer, et cetera84.Ты мое наслаждение, и т.д.
Французские поэт и композитор были бы в равной степени изумлены, если бы первый сохранил при переводе всю простоту этих слов, не опошлив их, а второй пе- редал эту простоту в своей музыке. Осмелюсь сказать, что французы в целом, быть
может, слишком далеко ушли от этой очаровательной и счастливой природной про- стоты. Самые прекрасные сцены Метастазио не имели бы успеха в Париже из-за своей предельной простоты. Этот отход от правдоподобия и безыскусной красоты носит всеобщий характер. Стоит лишь увидеть, как разодеты пастухи в нашей Опере и субретки в Комедии. Брут в мантии, расшитой золотом, в огромном парике и с большим плюмажем на шляпе посреди столь же богато разряженного сената, про- износит эти прекрасные стихи:
Ces peres des Romains, vengeurs de l'йquitй,
Ont blanchi dans la pourpre et dans la pauvretй.
Au-dessus des trйsors, que sans peine ils vous cйdent,
Leur gloire est de dompter les Rois qui les possйdent.
Prenez cet or, Arons, il est vil а nos yeux85; et cetera.
Сии подпоры Римлян, поборников справедливости,
Поблекли в пурпуре и в нищете. Презрев сокровища, что без труда приобрели,
Иной желают славы -- укротить Королей,
что оными владеют, Возьми же золото, Арон,
оно противно нашему взору,
и т. д.
Если такова беда людей, которые в своих подражаниях, как и в своих изыска- ниях, никак не могут достичь истины и вынести ее неприкрытого света, то почему бы не приблизиться к ней, по крайней мере, как можно ближе или скрывать ее как можно меньше.
Ариетта «Повелевай, любовь» и другие обеспечили огромный успех [«Пигмалиону»], между тем красота двух монологов неочевидна для большин- ства86. Их находят недурно сделанными, обсуждают сдержанно, тогда как ариетту неизменно встречают с энтузиазмом. Тем не менее, ариетта (вне сомнения, самое успешное полотно в мире, в котором месье Желиотт демонстрирует все преле- сти и все богатство своего пленительного таланта) всего лишь произведение человека со вкусом, тогда как создателя монологов, должно быть, согревал тот божественный огонь, который мы называем гением. Я знаю, что обе сцены были созданы одним и тем же мастером, однако публике следовало бы различать то, что воистину прекрасно, от того, что всего лишь приятно.
Признаюсь, с каждым спектаклем я нахожу все новые объекты для восхищения в этих монологах. Какая стройность замысла, какая гармония в инструментальной партии, какая простота, какая ученость в basso continuo и с каким благородством он движется, какая выразительность пения, как оно трогательно и правдиво, и как это всё взаимодействует друг с другом, чтобы увлечь, привести меня в восторг. Пигмалион заставляет меня проливать слезы, подобно Оросману87. С каким искусством он повторяет эти слова:
Fatal amour, cruel vainqueur, Quels traits as-tu choisi pour me percer le coeur! 88
Смертельная любовь, жестокий победитель,
Какие стрелы выбрала, чтобы пронзить мне сердце!
Как он делает их все более трогательными с каждым повторением, прежде всего, при помощи баса. Как он передает на фоне фигураций флейт и скрипок:
Que d'appas! Que d'attraits!89О сколь прелестна! Сколь чарует!
Как он приводит меня в волнение, обращаясь к статуе:
Insensible tйmoin du trouble qui m'accable90
Когда он говорит мне:
Sa grace enchanteresse M'arrache, malgrй moi, des pleurs et des soupirs. Dieux! Quel йgarement! Quelle vaine tendresse! 91
Бесчувственный свидетель объявшего меня волненья