Таким образом, в возводимом Гриммом храме искусства не было фундамента, достаточно прочного, чтобы выстоять в буре продолжающихся эстетических полемик. В итоге судьба музыкального театра во Франции второй половины XVIII столетия оказалась несколько иной, чем представляли себе просвети- тели: в то время как одни композиторы успешно развивали комедийный жанр и пытались «европеизировать» национальную оперу, сделать ее язык более доступным, другие, притом преимущественно приезжие иностранные музы- канты, вопреки рекомендациям интеллектуалов возвращались к сочинениям французских классиков, переосмысливая их в духе века Просвещения.
Мадам16, я осмелился осудить «Омфалу», не подозревая, что Вы защищаете ее. Вы велите мне во всеуслышание обосновать свое суждение, и в этом, не- сомненно, правы: я нуждаюсь в оправдании за то, что дерзнул судить о фран- цузской музыке и еще более за то, что не разделяю Вашего мнения на сей счет. Мне бы не хотелось возрождать набившие оскомину параллели между евро- пейской музыкой и музыкой французской: поскольку все судьи пристрастны, сей тяжбе не видно конца17. Я затрону [обозначенную тему] лишь в той мере, насколько это будет необходимо для непосредственного обсуждения упомянутой оперы; в противном случае вместо того, чтобы серьезно взвесить мои доводы,
меня спросят -- по какому праву я вмешиваюсь не в свое дело18.
Мне неведомо, почему французы, когда речь заходит об их музыке, оспарива- ют осведомленность других национальностей в этом вопросе, находя для этого убедительные аргументы. Тем не менее, когда те же самые французы уверяют нас, что китайская музыка отвратительна, я не думаю, что они позаботились при вынесении приговора принять во внимание точку зрения китайцев. Почему французы могут лишать нас в отношении себя, по крайней мере в отношении своей музыки, права, которым они пользуются совершенно свободно, более того, злоупотребляют им применительно к другим нациям?
Итальянская музыка обещает и доставляет удовольствие каждому человеку, у кого есть уши, -- для этого не требуется никакой специальной подготовки.
И если все народы Европы приняли ее, несмотря на различия в языках, то только потому, что сделали выбор в пользу своего удовольствия, а не своих притязаний. Посему я считаю, что могу утверждать: раз цель музыки состоит в том, чтобы вызывать приятные ощущения с помощью гармоничных и ритмичных созвучий, любой человек, если только он не глухой, имеет право судить -- была ли эта цель достигнута. Я признаю, что для того, чтобы правильно судить о национальной музыке, необходимо также соотносить характер языка с манерой пения, -- это еще одно исследование, которое я пытался провести: было ли сие предприятие
успешным, я узнаю от Вас, Мадам, после того как Вы прочтете это письмо.
Итак, давайте начнем с рассмотрения жанра19; со всей искренностью я при- знаю его великие красоты, вместе с тем всегда уступающие красотам итальянской музыки. Французская музыка замечательно подходит гению языка; а француз- ская опера -- уникальный жанр, которым Нации следует дорожить, ибо столь самобытный (vйritablement) жанр невозможно сохранить во всей его чистоте.
Вы видите, Мадам, что я честен. Я не только сужу о французской музыке исходя из нее самой (этим принципом обычно пренебрегали из мании сравнений), но мне также не составило труда привыкнуть к ее гениальности и ощутить ее красоту. Впрочем, мне сопутствовала удача. Я прибыл в Париж, настроенный против вашей оперы, как и все иностранцы; я был совершенно уверен, что она будет даже хуже, чем я предполагал, но, к моему великому изумлению, неожиданно обнаружил две вещи: Музыку и Голос, который ее исполнял. Это была «Платея» -- несравненное произведение в жанре, созданном месье Рамо, которое оценило лишь несколько знатоков, в то время как большинство осудило20. И это была мадемуазель Фель, обладавшая самым счастливым вокальным инструментом в мире -- неизмен- но однородным, прозрачным, искрящимся и пластичным голосом, и владевшая еще тем искусством, которое мы называем на возвышенном языке «пением»21. Этот термин неимоверно опошлен во Франции и понимается как способность с усилием выдавливать звуки из глотки и дробить их зубами, судорожно дергая подбородком; в наших местах это называют «криком», которого, впрочем, не услышишь в театрах, но сколь угодно -- на рыночных площадях. Удивление мое, признаюсь, было невероятным, и я надеюсь, что этот опыт навсегда излечил меня от желания опрометчиво судить, основываясь на неопределенных и сомнитель- ных слухах. Впрочем, если бы я приехал двумя днями ранее, когда исполнялась
«Медея и Ясон»22, все мои опасения оправдались бы.
Надеюсь, что после сделанного мной признания, я могу, с Вашего позволения, высказать несколько замечаний о музыке «Омфалы» со свойственной мне пря- мотой: в интересах искусства, хорошего вкуса и, особенно, нации, необходимо, чтобы любой мог поведать истину; и лишь Франция среди всех народов Европы славится тем, что позволяет приезжему иностранцу говорить откровенно, даже если он указывает на недостатки, которые здесь обнаруживает. Благородное до- верие [французского] народа, которое является предметом нашего восхищения, а иногда и зависти, красноречиво свидетельствует о нем, и именно за это наши критики восхваляют его.
Позвольте мне, Мадам, вообще не говорить о поэзии; я испытываю уважение к Создателю23 балета и автору «Галантной Европы», «Иссе» и многих других прекрасных работ, однако собираюсь доказать, что «Омфала» не достойна это- го: я предпочитаю ограничиться музыкой, Автор24 которой, хотя и заслуживает внимания, мне менее известен.
Я предвижу, что сторонники «Омфалы» уступят мне многие фрагменты этой оперы, особенно те, которые относятся к музыке par excellence25. Они признают, что в них не следует искать ни сокровищ, ни красоты звучания. [Однако] они станут говорить мне о вкусе, естественности и выразительности вокальных но- меров в этой опере, которые я и собираюсь раскритиковать. На мой взгляд, они безвкусны от начала до конца: полны несообразностей, унылы, невыразитель- ны и никогда не соответствуют тому, о чем повествуется в тексте, что является худшим из пороков, -- не говоря уже о basso continuo, который блуждает по всей клавиатуре, пока наконец не натыкается на доминанту, чтобы разрешиться (почти всегда вопреки правилам голосоведения) в совершенной каденции.
Чтобы доказать все эти вещи, необходимо строка за строкой проследить за музыкой, но я не претендую на то, чтобы написать трактат; когда требует- ся убедительное разъяснение, нескольких тщательно подобранных примеров и нескольких хорошо продуманных аргументов достаточно, чтобы судить о многом.
Месье Рамо часто упрекали в том, что он совсем не разбирается в речитати- ве; кажется даже, некоторые его друзья, вместо того чтобы сразу опровергнуть это суждение, великодушно предпочли заявить, что написать речитатив мо- жет каждый. Между тем хорошо известно, что нет ничего сложнее сочинения речитатива.
Характер итальянского речитатива настолько возвышен, что он единолично обеспечивает [итальянской] музыке преимущество над любой другой. Я не могу вообразить ничего более правдивого. В равной мере способный воплощать любые эмоции и любые характеры, он передает слова и музыку в трагедии с торжественно- стью и величием; он с пылкостью и стремительностью говорит на языке всех стра- стей; и с равным успехом заставляет говорить радость, веселье, чувство, игривость, наслаждение, буффонаду. Французский речитатив, напротив, по своему характеру грустный, медленный, однообразный, однако он способен на великие красоты. По- хвала, которую я только что сделал итальянскому речитативу, покажется стран- ной только тому, кто беспринципно и бездумно привык повторять услышанное от других. Мне скажут, что в Италии речитатив часто не слушают и что [итальянцы] имеют уши только для ариетт. Но есть люди в Италии, которые предпочитают все- му «Ариосто» Тассо, и есть те, кому я хотел бы воспрепятствовать слушать музыку Перголези, Буранелло, Адольфати, как желал бы запретить некоторым личностям в Париже ходить на «Пигмалиона»26. Прошу тех, кто не захочет полагаться на меня в отношении упомянутой неполноценности французского речитатива, поискать в будущих томах «Энциклопедии» слово «Речитатив» и другие статьи, относящи- еся к нему27. Думаю, я могу доверять чувствам и доводам их Автора (месье Руссо, автора дижонского «Рассуждения [о науках и искусствах]»): хотя он с напускным высокомерием игнорирует многие вещи, вы не окажете ему чести, поверив, буд- то он пренебрегает красотами французского речитатива после увиденного в его «Галантных музах»28.
Именно в этом отношении я нахожу речитатив месье Рамо поистине великим и неизменно оригинальным.
В истории французской музыки есть крайне занимательный анекдот про то, как в 1735 году месье Рамо не осмелился опубликовать речитативные сцены «Галантных Индий», поскольку весь Париж счел их одиозными. Еще более странно то, что в «Пре- дисловии» Автор просит прощения у публики, которая сегодня как нечто само собой разумеющееся находит их весьма красивыми29. Давайте послушаем одну из варварских сцен «Галантных Индий», например, сцену между Юаскаром и Фани в акте Инков30. С каким достоинством, с каким величием Музыкант заставляет говорить Инка! Про- следите за движением баса, таким простым и естественным. Обратите внимание на непринужденность и разнообразие мелодии, на эти смелые пассажи, которые соответ- ствуют характеру повествования. Я могу упрекнуть Поэта лишь в том, что он сделал злодеем человека, который с таким величием говорит о своих богах и столь возвышенно поклоняется Солнцу31.
Я уважаю и Создателя французского речитатива32. Чтобы осмелиться судить о нем, недостаточно заглянуть в [поэтический] текст и пролистать партитуру, -- необходимо увидеть постановку на сцене. Я с нетерпением жду возможности насладиться «Армидой»33 -- этим шедевром Кино, этой оперой, которую нация никогда не устанет пересматривать. Люди, чьим суждениям я всецело доверяю, убедили меня, что талант Люлли в области речитатива так же велик, как и его слава. Я верю в это, но я не мог поверить, что уши, привыкшие к искренности и очарованию пения в «Армиде», «Атисе», «Тезее» и т. д., стали бы слушать
«Омфалу» и, особенно, ее речитатив, если бы не знал, что вскоре после века Расина и в [эпоху] месье Вольтера с большим успехом исполнялись трагедии, авторы которых и трех слов по-французски связать не могут34.
Давайте рассмотрим появление Алкида в сопровождении шутовских фанфар (fanfare de bateleurs). В какой жалкой и скучной манере этот сын богов, вышедший победителем из сражения, отдает приказы своим воинам. Он спроваживает их, и тут же неблагородно жалуется на беды, которые наслала на него любовь. Пока он сетует на Юнону, я сочувствую Ифису, которому приходится слушать столь скверное пение. Впрочем, еще больше, чем ему, не повезло остальным воинам Алкида, ушедшим подготовить празднество, во время которого они распевают кабацкие песни (airs de cabaret) и танцуют самую длинную и грустную чакону во Франции, празднуя таким образом прощение, дарованное Омфалой всем мятежникам35. В общем, во всей опере нет ни одной арии-характеристики (air de caractйre) и не стоит их искать: возможно, лишь месье Рамо способен придать характер всему, что он изображает36. Однако любой вправе требовать, чтобы ария была таковой, тогда как в «Омфале» это не что иное, как случайный набор (rapsodie) музыкальных фраз, порой приятных, но скрепленных между собой безо всякого отношения, без связи и без цели.
Между тем поспешим рассмотреть те хваленые сцены, которые все еще ценят некоторые люди со вкусом, обладающие рассудительностью и проницатель- ностью. Я выберу вторую сцену из второго акта -- весьма удачную благодаря изяществу и смыслу, который Актрисе удалось вложить в нее. Однако я остерега- юсь тех чар, что используют Омфала и Ифис, дабы соблазнить меня37. Я воздаю должное их таланту, но отделяю талант Актера от [замысла] Музыканта; так мелодия, которая в исполнении Омфалы заставляет меня хлопать в ладоши, вышла из-под пера Музыканта безвкусной, жалкой и монотонной; и что еще хуже, она имеет наглость трижды повториться вопреки моему желанию.
Хотите пример самой настоящей несообразности (contresens)? Вот он.
Поэт говорит:
Si vous aimiez, Iphis, changeriez-vous de mкme? 38
А если б ты любил, Ифис, то смог бы передумать?
Слова поручены Омфале, и Актриса, исполняющая эти строки со всей прони- цательностью, предпочла обратиться к Поэту, а не к Музыканту; ибо последний, неуместно завершая фразу совершенной каденцией, тем самым произносит:
Si vous aimiez, Iphis, vous changeriez de mкme.
А если б ты любил, Ифис, то смог бы передумать.
Это столь яркий пример, что я умоляю Вас сравнить его с более удачным образцом, на который я собираюсь указать в «Гирлянде»:
Вы найдете в музыке [этого дуэта] любовную досаду, негодование, изумле- ние, иронию Пастушки и в то же время все оттенки безыскусности, любви, даже презрения, а также испытаете множество других эмоций, которые я даже не могу выразить. Интонация следующих слов --
Вполне допускаю, что пение Омфалы в этом стихе (следующем за процити- рованными мной выше словами) недурно:
Mon cњur est plus tenre et moins fort.Мое сердце все мягче и слабее, --
но, если вспомнить поведение Ифиса, она должна продолжить изображать удив- ление, смешанное с тайной радостью:
Vous vous troublez,
d'oщ naоt cette doleur mortelle?
Смотри, оно трепещет,
и что это за боль смертельная?
У Актрисы это получается замечательно, однако Музыкант заставляет ее сказать чересчур безразлично:
Vous vous Troublez; au moins je vous en avertis
Смотри, оно трепещет; по крайней мере, ты предупрежден.
Поскольку я затронул тему несообразностей, приведу еще несколько приме- ров. Омфала говорит своей свите:
Je veux tout oublier: qu'on leur фte ces chaоnes40.
Я все хочу забыть: пусть снимут с них оковы.
Музыка, которая звучит в этот момент, скорее напоминает мольбу; однако Актриса выступает как властная и милосердная Царица.
В другом месте она говорит:
Mais je dois voir les jeux que mon peuple m'apprкte;
Heureuse, si l'amour y conduit mon Hйros41.