Другой особенностью художественной картины мира Васильева является обращение к архаическим, мифологическим уровням мышления. Как основные компоненты в данной системе архаических представлений выступают земля, огонь, вода и воздух. Эти первоэлементы и организуют васильевский природный мир. Ключевыми для его поэзии являются следующие мифопоэтические образы - небо, степь, река, растения, животные, птицы и т.п.
Земля у Васильева чаще всего предстаёт как степь. Причём образ степи одушевляется, становясь персонифицированным женским образом. Как и другие женские образы, он наделяется материнскими чертами. Здесь проявляются народные представления о неразрывном единстве матери-женщины и матери-земли: «Родительница степь, прими мою, /Окрашенную сердца жаркой кровью / Степную песнь!». Образ степи фигурирует во многих стихотворениях как аналог вселенной: «Затерян след в степи солончаковой», «Как мерно сердце бьётся / Степной страны, раскинувшейся тут»; «Над степями плывут орлы» («Ярамарка в Куяндах»), «Но, как шибко он ни скакал бы, / Всё равно ему ни за что / Степь до края не перескакать» («Охота с беркутами»).
С образом степи, с одной стороны, соотносятся понятия воли, праздника (как в стихотворениях «Ярамарка в Куяндах», «Конь», 1930), но, с другой стороны, этот образ связан с понятиями, неволи, опасности («Пыль», «Джут», «Дорога»).
Не менее значим для понимания художественного мира лирики поэта и образ огня. У Васильева этот образ также становится полисемантичным. Это может быть грозная, злая сила, несущая беду или даже гибель: «сумасшедший Джут / Зажигает волчьи огни» («Джут»), «В глазах плясал огонь, огонь, огонь» («Путь на Семиге»). С другой стороны, огонь - это тепло, домашний очаг. В таком значении огонь присутствует в стихотворении «Прощание с друзьями»: на далёком Севере «зажигают огни, избы метут, / Собираются гостя дорогого встретить», «Чтобы только полено в печи потрескивало». Подобная символика огня встречается и в других стихотворениях: «Возле костра высокого, забыв про горе своё» («Переселенцы»), «Протягивал ладонь / Над огнём / Смеялся» («Воспоминания путейца»). Образ огня достаточно часто встречается в любовной лирике Васильева: «Как рассвет в награду / Даст огня / И ещё огня» («Любимой»), «Ты сейчас уйдёшь. Огни, огни!» («К портрету»), «Не встречал нигде такого / Полнолунного огня.» («Я тебя, моя забава…»), «Да, я придумывал огонь, / Когда его кругом так мало.» («Когда-нибудь сощуришь глаз…») и т.д.
Одним из частотных архетипических образов в поэзии Васильева является образ воды (реки). Творчество поэта изобилует «водными» стихами: «Там, где течет Иртыш», «Рыбаки», «По Иртышу», «Водник», «Пароход», «Глазами рыбьими поверья…», «Сестра», «Путинная весна», «Повествование о реке Кульдже», «Расставанье с милой», «Иртыш» и др.
Образ реки связан с мотивами судьбы, смерти, страха перед неведомым, с физиологическим ощущением холода и темноты, эмоциональными переживаниями утраты, разлуки, ожидания. Так, в стихотворении «Путинная весна» создаётся образ освобождающейся ото льда реки, который может восприниматься как символ «рождения» реки. «Так, взрывая вздыбленные льды, / Начиналась ты. / И по низовью, / Что дурной, нахлынувшею кровью, / Захлебнулась теменью воды». Поэт использует приём олицетворения. На образ реки перенесены черты птиц («оперенье пены»), у реки есть характер («пугливое теченье»), она «ревёт», «гремит».
Особую роль в художественном мире Васильева выполняет стихия воздуха, реализуемая в образах неба, ветра, простора, дали и т.д.: «Воздух давящими тенями полон» («Сопка за сопкой, мимо, назад…»), «Тёмной шалью небо надо мною» («Бухта»), «Чисты от туч, нависли небеса» («Урманная страна»), «упал закат / В цветном дыму вечернего простора» («Всё так же мирен листьев тихий шум…») и т.д. Образ ветра может употребляться в прямом значении: «Паруса раздувает ветер» («Незаметным подкрался вечер»), «Если бы ветер сильней и лютей / Ты закачался под валом бы.» («Пароход»), «Пусть ветер с моря / Медленен и горек» («На север»). Но этот же образ может употребляться и в значении символическом. Например, в стихотворении «Охота с беркутами» образ ветра преобразуется в развёрнутую метафору: «Ветер скачет по стране, и пыль / Вылетает из-под копыт / Ветер скачет по степи, и никому / За быстроногим не уследить». В данной метафоре отражена мифопоэтическая природа образа.
Во многих стихотворениях присутствует крупно вылепленная деталь, подчёркивающая рельефность художественного образа, и чаще всего деталь эта связана с образом конкретного лица, персонажа стихотворения или его адресата. Поэтому о тех, кого читатель встречает в васильевской поэзии, стоит сказать отдельно.
Все люди, которых изображает поэт, на первый взгляд кажутся случайно попавшими в кадр прохожими (исключением здесь являются женские образы, которые сейчас оставим в стороне). Но люди эти для поэта отнюдь не случайны. Они прекрасны своей целостностью и близостью к природе, своей естественностью, первозданностью. В совокупности они создают целый мир, особый мир Павла Васильева, полный жизненной энергии, живущий в гармонии с законами природы. Кто же они, герои лирики П. Васильева?
Это и «китаец в встрёпанных отрепьях» («Владивосток»), и «загорелый солнцем малай», «молодые девки в степи» («Алой искрой брызгал закат…»), которых мы уже упоминали. В стихотворении «Там, где течёт Иртыш» мы видим, как:
И на отцовских лошадях
Мальчишек озорные шайки
Съезжаются. И не шутя
Замахиваются нагайкой.
Там же «под тонкой кофтой у девчат / К четырнадцати набухают груди». В стихотворении «Рыбаки» «житель приозёрный» описывается как «сивоусый кряжистый рыбак» с волосатым, жилистым кулаком и длинной цигаркой в зубах. Те же рыбаки «С хрустом жмут ширококостных девок / И грудастых мягкотелых баб», а «ночью неуклюжею лапой» ищут «женщину, рыбьим запахом пропитанную до костей».
В этом же поэтическом мире «кареглазая соседка» ведёт поить коней («Палисад»), мелькают взмахами платков «круглобёдрые казачки» («По Иртышу»), рукой проводит по усам «угрюмый старый водник» с татуированной грудью («Водник»), входит в комнату «луковоглаз, широкорот, тяжёл» пастух-поэт («В защиту пастуха-поэта»).
Приведённые образы можно назвать типизированными, они словно «кочуют» из одного стихотворения в другое, повторяют сами себя, соединяя в одной образной единице целое представление народа, представление самого поэта. Повторяются даже сами речевые формулировки, тропы. Например, в стихотворении «Азиат» встречаем такие строчки:
Ты смотришь здесь совсем чужим,
Недаром бровь тугую супишь.
Сходную деталь описания внешности джигита находим в «Ярмарке в Куяндах»: он пьёт из касэ и «азиатскую супит бровь».
Но на другом конце полюса стихотворения П. Васильева обнаруживаем образы уникальные, индивидуализированные. Практически всегда они имеют прототип - реальное лицо, причём имена этих лиц поэт не скрывает, не зашифровывает под инициалами (что прояляется и в названиях многих стихотворений, например, «Рюрику Ивнёву», «Дорогому Николаю Ивановичу Анову», «Евгения Стэнман» «Егорушке Клычкову», «Демьяну Бедному» и др.).
В этом контексте хотелось бы остановиться на одном из таких образов - образе Корнилы Ильича («Рассказ о деде»). Корнила Ильич - дед поэта по отцовской линии - простой пильщик. Если вчитаться в строго биографический «Рассказ о деде», то можно увидеть, что настоящий дед Павла Васильева мало похож на носителя «зверьей стати и зверьей прыти». Сидит дедушка, рыженький, на бережку, погоду предсказывает, на дудочке играет, а внук рядом полёживает, песенке подсвистывает [зелинский, 10].
Однако в стихотворении дедушка предстаёт совершенно иначе: он - «бородатый дедко», «хмурый да ярый», «рыжеголовый, весну проводящий сквозь бурелом». Так описывает поэт внешность легендарного деда - уже не реального персонажа, но почти мифологического, существующего в васильевском мире, где «живы чудища доселе - / И птица-гусь, ирыба-язь»:
И глаза сужались.
В весёлые щёлки,
И на грудь курчавая
Текла борода.
Заслуживают отдельного слова и женские образы лирики П. Васильева. Именно конкретные образы возлюбленных поэта, вырастающие из множества стихотворений.
Е. Беленький отмечал: «В образном мире Васильева на видное место поставлена женщина. Героиня Васильева вся - буйная плоть, торжество телесного здоровья, полноты чувств». Физическая красота женского тела вырастает до некоего культа. Иногда откровенность женских образов Васильева настолько заостряется, что становится почти натуралистической. В «Стихах в честь Наталии» герой воспевает «яростное тело / С ядрами грудей», «телесный избыток». Подобная акцентуация телесности в женских образах связана с идеей материнства и плодородия. Именно поэтому пышущей здоровьем Наталии противопоставлены «шлюхи из фокстротных табунов» («Стихи в честь Наталии»):
…кудлы пахнут псиной,
Бедра крыты кожею гусиной,
На ногах мозоли от обнов.
Сквозной сюжет любовной лирики П. Васильева определяют три женщины.
Первая - Галина Анучина - само естество, природа. Ей посвящены такие строки стихотворения «Так мы идём с тобой и балагурим…»:
И самой лучшей из моих находок
Не ты ль была? Тебя ли я нашёл,
Как звонкую подкову на дороге…
Вторая - Елена Вялова - была существенно выше по статусу, именно она ввела поэта в московскую литературную элиту. Так писал о возлюбленной П. Васильев: «ты - моё имущество», «легче выкрасть волчат у волчицы, чем тебя у меня». Ей посвящено стихотворение «Любимой» с авторской пометкой «Стихи сразу».
Третья - неприступная красавица Наталья Кончаловская. О ней «Стихи в честь Наталии», где подробно, детально описывается каждая черта внешности любимой: от «яростного тела с ядрами грудей» до «бровей широких и сердитых». Поэт подчёркивает ослепительную величавую красоту возлюбленной, соединяя её с миром природным:
Так идёт, что ветви зеленеют,
Так идёт, что соловьи чумеют,
Так идёт, что облака стоят.
Так идёт, пшеничная от света,
Больше всех любовью разогрета,
В солнце вся от макушки до пят.
Васильевская женщина - обольстительная красавица, ветреница, она доступна многим, и в то же время - никому, она остаётся неразгаданной тайной и для самого поэта. Она - «лесная княгиня», «в девку переряженное Лихо».
У неё нет конкретного социального статуса. Она - просто очарование, просто любовь. Именно поэтому женщину как носительницу любви поэт в своих стихотворениях делает царицей, владычицей, («Стихи в честь Наталии»):
Прогуляться ль выйдешь, дорогая,
Всё в тебе ценя иль прославляя,
Смотрит долго мудрый наш народ,
Называет «прелестью» и «павой»
И шумит вослед за величавой:
«По стране красавица идёт…».
Наряду с воспеванием загадочности, зловещей колдовской таинственности женщины П. Васильев показывает и вещность, предметность, осязаемость её образа. Та же красавица Наталья расхаживает в стихотворениях П. Васильева на высоких каблуках, юбки - «До чего летучи! / Ситцевый буран свиреп и лют…». Поэт отмечает предметы одежды как значимо характеризующие образ героини детали: «ботинки с острым носом», «шаль с тяжёлыми кистями», «серьги, вдетые в ушко». Героиня манит искусственной оболочкой, а не природным магнетизмом:
То лёгким, дутым золотым браслетом,
То гребнями, то шёлком разогретым…
Меня зовёшь и щуришься…
При этом материальность женской красоты - одежда и украшения - явно противопоставляется природной естественной её прелести, её силы:
Ты колдовство и папорот Купала
На жемчуг дешёвые сменяла -
Тебе вериг тяжеле не найти.
В итоге васильевская женщина предстаёт и такой («Анастасия»):
Девка расписная,
Дура в лентах, серьгах и шелках!
Герой вопрошает, повторяя созданный им образ («Песня»):
Почему ты снишься, Настя,
В лентах, в серьгах, в кружевах?
Заслуживают внимания эпитеты, используемые поэтом при описании женщин: «тёмный хмель волос», «глаза в дыму», «тяжкие ресницы», «Весёлый звон загара золотого, / Пушок у губ и юбка до колен» («Вся ситцевая, летняя, приснись…»); «Рыжий волос, весь перевитой, / Пёстрые глаза и юбок ситцы», «Красный волос, наскоро литой, / Юбок ситцы и глаза волчицы» («К портрету»); «Ты черна, черна, черна…», «Я ещё ни разу не пил / Глаза таких, глухих до дна…» («Я тебя, моя забава…»); «волос твой чёрен и шипуч», «губы твои прощальные горячи» («Дорогая, я к тебе приходил…»); «глаз, наполненный теплынью ясной», «чуть задумчивые губы» («Когда-нибудь сощуришь глаз…»); «с тёмными спокойными бровями / Ты стройна, улыбчива, бела…» («Анастасия») и т.д. Такое разнообразие определений помогает воспринимать васильевский культ плоти как явление многогранное и красочное.
Подводя итог, художественный мир П. Васильева, в котором существуют все эти герои, можно описать двустишием из стихотворения «Там, где течёт Иртыш», в которых вновь звучит мотив избыточности бытия:
Не в меру здесь сердца стучат,
Не в меру здесь и любят люди.
Знаменательно в этом отношении и двустишие из стихотворения «Рыбаки»: