Однако в логически четко построенной концепции Вебера есть свои «бреши» и нестыковки. Особенно это касается понятия рациональности. Парадигмальный образ «идеальной» рациональности в голове социолога может и не совпадать с «рациональностью» действующего субъекта. «Субъективно целерационально ориентированное действие, -- отмечает немецкий социолог, -- и действие, “правильно” ориентированное на то, что объективно значимо (рационально правильно), -- в корне различные понятия. Исследователю, которому надлежит объяснить определенное действие, оно может казаться в высшей степени целерациональным, хотя и ориентированным на совершенно неубедительные, с его точки зрения, исходные позиции действующего лица» [там же, с. 501].
Обратимся к примерам этнографических исследований жизни и действий людей в архаических обществах. Часто этнографы фиксируют наблюдаемые действия архаических людей, которые они расценивают как нерациональные с современной точки зрения. Однако, изучив символический универсум (мировоззренческий контекст), в котором протекает жизнь архаического человека (систему ценностей, родства, верования, табуированные запреты, веру в добрые и злые духи), этнографы приходят постепенно к выводу, что наблюдаемые действия являются в высшей степени рациональными с точки зрения существующего в племенном обществе архаического смыслового универсума. Заклинания шамана обладают для них не меньшей силой, чем рекомендации врача для со-временного человека. Например, Дж. Фрезер истолковывал магические действия древнего человека (такие как укалывание восковой фигурки врага для его убийства) как основанные на вере в действующую (на основе принципа дальнодействия) причинно-следственную связь.
Казалось бы, проблему выявления мотивов и целей можно решить просто. Задав вопрос индивиду о мотивах его действия, мы получим от него исчерпывающий ответ. Однако, как замечает Вебер, люди зачастую не могут дать вразумительного ответа относительно мотивов своего поведения. Так, при опросах абитуриентов, поступающих на юридический факультет, выясняется, что многие из них не могут объяснить мотива своего поступка или отделываются общей ссылкой (все поступают на юридический, и я пошел на юридический) Кстати, подражательную деятельность Вебер не считал осмысленной.
Задача выявления субъективного смысла усложняется тем, что Вебер пытается установить некоторые общие принципы понимания социального действия в условиях отстраненного наблюдения социолога, когда ему доступно только наблюдаемое действие. В этих условиях и возможна ситуация, когда действия некоторого индивида, кажущиеся социологу рациональными, не являются на самом деле субъективно рациональными (т. е. совершенными на основе осмысленного мотива и однозначно сформулированной цели). И, наоборот, действия субъективно целерациональные не представляются социологу «объективно» рациональными (т. е. соответствующими «идеальному типу»).
Как же разрубить этот гордиев узел, т. е. определить, что в деятельности субъекта рационально и нерационально? Для решения этой проблемы Вебер прибегает к принципу единства «смысловой адекватности» (при интерпретации мотивов действия) и «каузальной адекватности» (на основе представления мотива или цели в качестве причины наблюда-емого действия). Каузальное объяснение играет в понимающей социологии Вебера фундаментальную роль и в значительной мере сближает его позицию с естественнонаучной методологией. Каузальность, как объясняющая гипотеза, привлекается немецким социологом не только для объяснения различного рода внешних влияний на поведение субъекта (о чем уже говорилось), но и для его трактовки идеально-рациональной деятельности (для понимания «идеального типа»).
Дело в том, что Вебер трактует соотношение между мотивом и действием как причинно-следственную связь особого рода. Деятельность начинается с мотивации, далее мотив порождает цель (психологи говорят о перетекании мотива в цель), которая обусловливает выбор средств, и, наконец, субъект на основе принятия решения (акта воли) совершает манифестированное действие. По мнению Вебера, именно для идеальной целерациональной деятельности характерна однозначная каузальная связь от мотива до реализации действия.
Впоследствии Дж. Сёрль подвергнет резкой критике подобное классическое представление о каузальности человеческих действий, которое неправомерно отождествляет природную (материальную) причинность с человеческой активностью [3]. Классическая модель человеческих действий, с точки зрения Сёрля, превращает человека в запрограммированного робота, лишает его свободы, тогда как на самом деле переход от одной фазы деятельности к другой не является непрерывным и однозначно предопределенным. Социальная деятельность содержит «разрывы». Мотив может воплотиться в различных конкретизированных целях, а определившаяся цель допускает различные варианты действия. По мнению американского философа, стратегия деятельности может быть изменена человеком на каждом шаге ее осуществления, и даже не исключен вариант полного отказа от ее продолжения.
Следует отметить, что Вебер отнюдь не отождествляет связь между мотивом и действием с материальной причинно-следственной связью. Каузальность, о которой говорит Вебер, носит скорее логический (или смысловой) характер. Мотив, как осмысленный интерес или потребность в чем-либо, и есть причина зарождения социального действия. Если действие осуществляется на основе смыслового единства всех его компонент, то оно подчиняется «правильному» идеальному типу. А правильное идеально-типическое действие реализует, по мнению Вебера, уже упоминавшуюся причинно-следственную цепочку в смысловой связи ее последовательных шагов. Каузальное объяснение, с точки зрения Вебера, социолог должен привлекать для реконструкции субъективного мотива актора именно потому, что и для самого действующего субъекта мотив выполняет функцию причины, «запускающей» действие.
Для понимающей социологии каузальное объяснение приобретает верификационный характер. Однако верификационный статус принципа каузальности в качестве критерия адекватности истолкования субъективного смысла весьма сомнителен. Мы уже останавливались на существующей неопределенности в реконструкции адекватного субъ-ективного смысла, которую признает и сам автор понимающей социологии. Но такая же неопределенность остается и для предположения о каузальности, которую социолог приписывает субъективным мотивам действующего субъекта. Ведь здесь повторяется та же ситуация, когда актор действует неосмысленно, а социологу только кажется, что действие каузально обусловлено мотивом, или, наоборот, действие мотивировано субъективным смыслом актора, как, например, в магических практиках, а социолог считает это действие каузально неадекватным смыслу с точки зрения его «правильности».
Понимая существующую принципиальную неопределенность (наличие герменевтического разрыва в позициях действующего субъекта и интерпретирующего его действия социолога), Вебер приходит к выводу о вероятности совпадения реконструированного социологом смысла действий актора с его подлинным субъективным смыслом.
Немецкий социолог, как уже указывалось, признает, что в реальной жизни далеко не все действия людей являются рациональными, рассчитанными, осуществляемыми на основе продуманного плана. Автор понимающей социологии пытается, тем не менее, выявить некоторые типичные варианты социальных действий, различающихся степенью своей рациональности. Развивая свою концепцию, Вебер вводит представление о четырех типах социального действия. Социальное действие может быть: 1) целерациональным; 2) ценностно-рациональным; 3) аффективным; 4) традиционным. Порядок классификации действий направлен в сторону понижения их рациональности.
Наиболее рациональным и соответствующим идеальному типу является целерациональное действие, все элементы и этапы которого пронизаны продуманными и согласованными смыслами актора: «Целерационально действует тот индивид, чье поведение ориентировано на цель, средства и побочные результаты его действий, кто рационально рассматривает отношение средств к цели и побочным результатам и, наконец, отношение возможных целей друг к другу, т. е. действует, во всяком случае, не аффективно (прежде всего не эмоционально) и не традиционно» [1, с. 629].
Целерациональное действие представляет собой наиболее понятный тип для внешнего наблюдателя благодаря тому, что в нем все элементы действия (мотив, цель, отдельные операции, средства) логически связаны, так что с какого-то момента времени наблюдатель может предсказать дальнейшее поведение актора. Только в этом случае можно надеяться на то, что смысл, планируемый актором и «вкладываемый» им в свои действия, совпадет со смыслом внешнего наблюдателя, интерпретирующего наблюдаемое действие.
Ценностно-рациональным Вебер называет осознанное действие, направленное на реализацию какой-либо ценности или обусловленное ценностью: «Чисто ценностно-рационально действует тот, кто, невзирая на возможные последствия, следует своим убеждениям о долге, достоинстве, красоте, религиозных предначертаниях, благочестии или важности “предмета” любого рода. Ценностно-рациональное действие <...> всегда подчинено “заповедям” или “требованиям”, в повиновении которым видит свой долг данный индивид» [там же].
И целерациональные, и ценностно-рациональные виды действий являются осознанными и, следовательно, с той или иной глубиной осмыслены действующими субъектами. Однако, если для целерациональной деятельности цель (как планируемый будущий результат действия) связана с собственным интересом актора и обусловливает выбор им «подручных» средств и стратегии действий, то для ценностно-рациональной деятельности важен не опредмеченный результат деятельности, а сама деятельность, направленная на выполнение общественного долга, служение добру, моральным нормам, общественному благу.
Другими словами, в ценностно-рациональном подходе на первый план выходят не сами результаты деятельности (их утилитарный, прагматический характер), а принципы (ценности) человеческой жизнедеятельности, т. е. не столь существенно, «что» сделал субъект, сколь важно, «во имя чего» он это сделал. Логику целерационального действия можно назвать логикой результатов (которые, конечно, задумываются, предпосылаются действию в качестве ее цели), а логику ценностно-рационального действия -- логикой смысложизненных принципов и идеалов.
Вместе с тем следует отметить, что попытка строгого разграничения целерациональных мотиваций и ценностных ориентаций в деятельности индивидов не выдерживает критики. Это отчасти признает и сам Вебер. Любое социальное действие действительно включает в себя и цель и ориентацию на определенные ценности. Неоднократно указывалось, что веберовский целерациональный тип наиболее релевантен капиталистическому способу производства, где на первый план (в отличие от дустриальное производство, ориентация на получение максимальной прибыли, свободная конкуренция, рынок труда и товаров. В этих условиях главной фигурой в общественном развитии становится свободный предприниматель, деятельность которого в высшей степени является целерациональной, т. е. рассчитанной на прибыль, приумножение капитала, выбор средств, снижающих себестоимость продукции и т. д. Не случайно часто капиталистическое общество называют обществом всепоглощающей калькуляции. По существу, какую бы конкретную цель ни преследовал предприниматель в своей деятельности (производство автомобилей, компьютеров или бизнес в сфере обслуживания), он исходит из доминантной ценности капиталистического общества: увеличение капитала, рост своего богатства. Так что целерациональное действие (действие предпринимателя) отнюдь не свободно от ценностей.
В то же время любая альтруистическая деятельность в современном обществе (которая как раз и является ценностно-рациональной) в своей реализации не исключает, а опирается на вполне рациональные промежуточные цели. Например, человек, посвятивший свою жизнь помощи бедным или больным СПИДом и т. д., обычно создает различные благотворительные фонды, предпринимает усилия по укреплению их финансовой состоятельности, возможно, даже организует какое-либо производство для пополнения финансовых средств, которые пойдут на филантропические цели. Таким образом, чтобы осуществить главную цель своей жизни (служить добру, социальному благоденствию, сохра-нению экологической безопасности нашей планеты и т. д.), филантроп должен осуществить ряд целерациональных действий.
В дискуссиях о рациональности необходимо учитывать, что она сама подвержена ценностному суду истории. Вместе с жизненной системой ценностей в обществе меняется и представление о рациональности. Именно в индустриальном обществе, с его доминантной ценностью роста богатства (и, соответственно, экономической эффективностью деятельно-сти), любые альтруистические идеалы рассматриваются как отклонение от стандартов рациональности, но это «отклонение» всего лишь относительно по сравнению со средне-типическим выбором индивидов. Мы можем сказать, что целерациональное действие и ценностно-рациональное отличаются лишь типичностью (или атипичностью) ценностного выбора личности. Целерациональная деятельность ориентируется на доми-нантную ценность (прибыль, рост капитала, экономическую эффективность и т. д.) индустриального общества, а ценностно-рациональная - на эксклюзивную, периферийную для современной индустриальной эпохи ценность (всеобщее благо и счастье людей, социальную справедливость, защиту униженных и обездоленных и т. д.).
Ценности рационально действующего по меркам современного ин дустриального общества индивида направлены «на себя» (на рост своего благополучия, богатства, общественного престижа и т. д.). Ценностно-рациональная деятельность (альтруистическая, филантропическая, религиозная, эстетическая и т. п.) направлена «на других», служение человечеству. В этом и состоит ее «отклонение» от принятого стандарта рациональности. Но ускоряющаяся динамика общественной жизни может в будущем перевернуть эту иерархию ценностей и вместе с тем стандарты рациональности в поведении индивидов. Чем больше личностные ценности отличаются от общепринятых в обществе, тем труднее внешнему наблюдателю, по мнению Вебера, понять их.