Все подобные толкования слова «понять» лежат за пределом веберовской установки на «понимание», хотя иногда у него термин «сопереживание» появляется в связи с трактовкой аффективных действий. Предметом понимания в социологии, по Веберу, выступает не человек «вообще» (такая постановка вопроса весьма абстрактна и неразрешима), а соци-альная деятельность, осуществляемая социальным агентом с определенным личностным (субъективным) смыслом. Понимание социолога поэтому направлено на выявление указанного субъективного смысла, и в своей сущности является интеллектуальным процессом, направленным на реконструкцию, выявление этого смысла. «Не надо быть Цезарем, чтобы понять Цезаря», - утверждает Вебер. Речь не идет, следовательно, ни о согласии социолога с точкой зрения или убеждениями актора, ни о его симпатиях или антипатиях по отношению к действующему, ни о каком-то единственно верном метафизическом смысле, а только о реконструкции «хода мыслей» действующего субъекта, его «смысловых связей» в планировании и реализации деятельности [там же, с. 603].
Наиболее понятна поэтому именно рациональная (осмысленная) деятельность наблюдаемого субъекта, которой присуща определенная внимания Вебера оказываются эпистемологические возможности (в распознавании смыслов актора) особого наблюдателя - социолога. Отсюда ясно, что в данной ситуации речь может идти о двух различных, но вме-сте с тем корреляционно связанных видах смысла. Один из них является смыслом действий самого актора, другой представляет собой реконструированный социологом «смысл» из наблюдений над поведением актора. Первый смысл Вебер называет «субъективным смыслом», имея в виду его принадлежность действующему субъекту, его внутренние интенции, направленные на осмысление собственных мотивов и целей; иногда социолог называет его смыслом, «предполагаемым» самим актором. Задача наблюдающего социолога состоит в адекватном воспроизведении этого «предполагаемого» субъективного смысла.
Логика смысла: мотив логично перетекает в цель, цель предопределяет выбор соответствующих средств и действий. Идя от наблюдаемого результата действий, социолог может (имеет шанс) восстановить эту «логику смысла». Понимание есть, следовательно, воссоздание (реконструкция) как самого смысла действия, так и его мотива.
Ситуация понимания действий предполагает участие в ней, по меньшей мере, двух субъектов: самого действующего (Вебер называет его актором) и наблюдателя, пытающегося понять его действия. В центре gонимание, по существу, и сводится (на основе предложенной Вебером концепции идеальных типов) к выявлению (экспликации) скрытых «субъективных смыслов». При экспликации (подобной распознаванию смыслов, стоящих за написанным или произнесенным кем-то словом) возникает второй смысл, созданный (реконструированный, интерпретированный, объясненный) познающим социологом. Все муки и усилия социолога (да и любого наблюдателя) сводятся к преодолению герменевтического разрыва между этими двумя смыслами (или, как говорит сам Вебер, к их «смысловой соотнесенности»), ибо главная задача понимания состоит в адекватности, сопряженности этих смыслов: смысл, реконструированный наблюдателем, должен совпадать по своему содержанию с «субъективным» смыслом самого действующего. герменевтический социальный логический мотив
Теперь поставим важнейший эпистемологический вопрос: что является для социолога эмпирической основой для конструирования теоретического смысла, который должен совпасть с «предполагаемым» субъективным смыслом самого актора? Вокруг этого вопроса вертится вся концепция понимающей социологии Вебера. Казалось бы, таким объектом для социолога должен стать «субъективный смысл» актора. Но он-то как раз и не является феноменом наблюдаемым. Наблюдаемыми могут быть только манифестированные действия актора, т. е. такие, которые проявляются в какой-либо «материальной» форме: знаке, звуча-щем слове, жесте и даже в «значимом» молчании. Манифестированное действие «само по себе» не является смыслом (т. е. мысленным образом), но оно «хранит» в себе смысл (вернее, следы преднамеренного, запланированного актором смысла), если, конечно, оно было произведено с определенным смыслом. Часто в нашей литературе манифестированные в предметной форме действия называют (по Гегелю) опредмеченным и отчужденным от действующего субъекта смыслом.
Всякое понимание начинается с констатации наблюдаемого манифестированного действия и социолог (как и наблюдатель, которому адресовано действие), должен установить, что делает актор (прицеливается, рубит лес, вычисляет). Обычно, в повседневной жизни, мы легко (непосредственно, по терминологии Вебера) распознаем этот смысл, когда наблюдаем, как дровосек замахивается топором, чтобы срубить дерево, или когда охотник целится в зверя, чтобы произвести выстрел.
Однако «непосредственность» здесь весьма и весьма проблематична.
Лишь в социальной феноменологии, как мы увидим позже, была раскрыта объективно-социальная основа «непосредственного» понимания, заключающаяся в типичности повседневных действий. Мы «обычно» не понимаем профессиональных действий физика, включающего незнакомый нам прибор, химика, смешивающего какие-то жидкости, часовщика, орудующего отверткой над нашими часами, и т. д. Но мы понимаем математическое выражение, смысл которого усвоен нами из школы, гнев человека, проявляющийся в его мимике или неуравновешенной ругани.
Последние два случая лежат на крайних полюсах понимания человеческого поведения. Общеизвестное математическое выражение, как и многие другие общезначимые смыслы (Волга впадает в Каспийское море; кошки поедают мышей), хранятся в коллективной памяти (общественном сознании); их автор, безусловно, человек, хотя и не известный нам, т. е. аноним. Подобные смыслы являются надличностными, коллективными и даже, можно сказать, объективированными феноменами, ибо они входят в общечеловеческий опыт и присваиваются (т. е. осознаются) каждым индивидом в процессе его социализации.
Совсем другое дело представляет собой «гнев». Состояние гнева мы не можем отнести к запланированным смыслам наблюдаемого индивида, скорее можно сказать, что оно иррационально, что в нем не содержится «предполагаемый» субъективный смысл гневающегося субъекта. Наблюдаемое поведение в этом случае реактивно, оно не осмысленно самим субъектом. Но оно осмысливается внешним наблюдателем, который констатирует, что «наблюдаемый человек гневается». Последнее утверждение есть смысл, конституированный наблюдателем, но не самим действующим, здесь даже нельзя ставить вопрос о совпадении теоретического смысла социолога и субъективного смысла самого актора. Ситуация здесь подобна смыслу путешественника, отмечающего, что лес шумит, молния сверкает (всё это -- смыслы). В самих явлениях природы нет «субъективного» смысла, но есть смысл путешественника, естествоиспытателя, наблюдателя, описывающего или познающего какие-либо природные феномены.
Вебер подчеркивает, что субъективные смыслы мы можем приписывать не только действующим субъектам, но и вовлекаемым в действие неодушевленным предметам (артефактам) -- инструментам, приборам, орудиям, -- ибо, несмотря на то что актор использует их для достижения своих личностных целей, всё же их успешное и рациональное применение основывается на смыслах (идеях), заложенных в артефакт его создателем.
Итак, первый этап понимания действий актора связан с раскрытием смысла наблюдаемого, манифестированного действия. Но уже здесь крытие «субъективного смысла» действия, что отличает его от явлений природы, в которых этого смысла как раз и не существует. Этот момент недостаточно освещен Вебером. Что здесь имеется в виду?
Наблюдая манифестированные действия, наблюдатель может сказать, что дровосек рубит лес (заготавливает его для каких-либо нужд), охотник прицеливается, чтобы убить зверя и т. д. Но это смыслы самого наблюдателя. А что происходит на самом деле? Вполне возможно, что наблюдаемый действующий человек в первом случае просто занимается физкультурой, во втором случае просто задумал попугать кого-то. Но тогда никакого понимания действующего не происходит, мы можем сказать, что наблюдающий просто излагает свою версию происходящих с его точки зрения событий. Но понимающую социологию, в отличие от классической (изучавшей в основном объективные законы общества, связи и отношения, складывающиеся между различными социальными сферами), интересует понимание смыслов действующего субъекта, которые тот вкладывает в свои действия. А это уже другая, принципиально герменевтическая задача!
Герменевтическая установка на понимание реализуется лишь в случае допущения принципиально важной гипотезы, согласно которой субъект действовал осмысленно (рационально), и наблюдаемое нами действие было им замысленно, спланировано. Только в этом случае появляется шанс, что «теоретически сконструированный» смысл социолога приближается к субъективному смыслу самого актора. Герменевтическая установка на понимание субъективных смыслов действий актора накладывает определенные ограничения на «значимость» наблюдаемых действий для внешнего наблюдателя (социолога), когда тот ставит задачу реконструкции этого «предполагаемого» (действующим субъектом) смысла.
В гносеологии эту значимость называют релевантностью. Как физика при конструировании гипотезы интересуют отнюдь не все наблюдаемые в природе явления, а лишь релевантные решению поставленной задачи, так и представителя понимающей социологии должны интересовать не все «телодвижения» действующего субъекта, а лишь «значимые», свидетельствующие об осмысленном характере его действий. Вебер говорит в этом случае о соотносимости наблюдаемых действий с «предполагаемым» смыслом. Например, мы говорим, что действия топором релевантны смыслам действия дровосека, а почесывание за ухом не релевантно.
Далее, мы отмечали, что осмысленная деятельность включает в себя осмысленность не только отдельных ее элементов, но и смысловую целостную их связь. Только в этом случае мы будем иметь дело с рациональным подходом субъекта к решению поставленных им задач. Но манифестированные релевантные действия представляют собой лишь рианты достижения поставленной цели, которые действующий, возможно, продумывал в своем сознании. Вебер считает, что наблюдатель может (в определенных случаях) теоретически реконструировать мотивы действий, основываясь на предположении о смысловой связи элементов деятельности, т. е. ее рациональности.
Понимание социальной деятельности, следовательно, складывается, из непосредственного понимания манифестированных действий актора, смысл которых социолог интерпретирует достаточно легко (ответ на вопрос, что делает актор), и объясняющего понимания мотива, базирующегося на допущении гипотезы о рациональной смысловой связи мотива с действием. Вебер, как мы уже указывали, не только не проти-вопоставляет «объяснение» и «интерпретацию», но постоянно соотносит эти интеллектуальные операции социолога: интерпретация опирается на объяснение мотива, объяснение исходит из интерпретации наблюдаемых действий.
Вернемся снова к проблеме релевантности. Для понимающей социологии «значимыми» (т. е. релевантными) для объяснения поведения наблюдаемого субъекта являются только наполненные субъективным смыслом действия. Это значит, что действия реактивные, инстинктивные (как моргание глаза при вспышке света), иррациональные (как паника при пожаре) не могут быть подведены под объясняющую (на основе «предполагаемого» смысла) гипотезу. Экстаз, мистическое переживание, поведение маленьких детей мы, по мнению Вебера, не понимаем, во всяком случае, так, как мы понимаем целерациональную деятельность взрослого человека.
Это не означает, что указанные эффекты не влияют на поведение человека. Подобными феноменами активно интересуются психологи, для них они как раз являются релевантными. Но Вебер пытается отграничить понимающую социологию от понимающей психологии. Для него всё, что не соответствует связи (смысловой соотнесенности) наблюдае-мых манифестированных действий с предполагаемым смыслом, выходит за пределы понимающей социологии.
Каким же образом социолог может реконструировать смыслы действующего субъекта? Вот здесь немецкий социолог и вводит свое понятие идеального типа деятельности.
Идеальный тип действует рационально, если его сознательно выбранный мотив однозначно обусловливает цель действия, которая однозначно детерминирует предпринимаемое действие. Именно идеально рациональное поведение наиболее прозрачно для его «понимания» внешним наблюдателем. Если действие «идеально» (в указанном смысле), то социолог может, двигаясь от констатации наблюдаемого действия становить его мотивы и цели. «Ведь непосредственно “наиболее понятсубъективно строго рационально ориентированные на средства, которые (субъективно) рассматриваются в качестве однозначно адекватных для достижения (субъективно) однозначно и ясно постигнутых целей. Причем наиболее понятно оно в том случае, когда и самому исследователю вменяемые средства представляются наиболее адекватными поставленным целям» [1, с. 499].
Вебер отнюдь не утверждает, что в самой реальности существуют идеальные типы или что нам понятны только «идеальные» действия. Эв- ристичность теоретической конструкции идеального типа заключается в том, что исходя из нее мы можем понять, что в наблюдаемом действии «правильно» или «неправильно». Вот здесь на помощь интерпретации смыслов правильной деятельности приходит каузальное объяснение. «Правильная», по Веберу, деятельность -- это деятельность, соответствующая «идеальному типу».