Приятели всполошились, быстро собрали черновик доклада, уплатили по счету и спустились вниз. Сев в коляски, они отправились к Гун Пину.
Воистину:
Ученого мужа звезда
В полночь поблекла *, мерцая,
Аутром багряный диск * Осветил просторы Китая!
Если хотите узнать, по какому важному делу министр вызвал Чжан Цяня, прочтите следующую главу.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
МИНИСТР ИЩЕТ ЖУРАВЛЯ, НЕ ПОНИМАЯ, ДЕЛАЕТ ОН ЭТО ВО СНЕ ИЛИ НАЯВУ.
ГУБЕРНАТОР ХВАСТАЕТСЯ ПЕРЕД СВОИМИ ПОДЧИНЕННЫМИ, ЧТО ПОКОРИТ ВРАГОВ БЕЗ БОЯ
Итак, покинув кабачок в парке Десяти храмов, Чжан Цянь и Вэнь Динжу сели в коляски и отправились в восточную часть города. Миновав Дунданьскую арку, они спустились по бульвару ко Второму переулку. Коляска Вэня ехала быстрее, поэтому он первым увидел на углу большую толпу людей, которые рассматривали какое-то объявление. Лениво повернув голову, Вэнь Динжу вдруг обнаружил, что объявление весьма необычно: оно было написано не уставным шрифтом, а древним почерком. Тогда он приказал кучеру остановить коляску, всмотрелся в объявление и увидел в верхней его части четыре больших иероглифа:
«Разыскивается журавль».
Знаки были написаны очень своеобразно, с присущей древним простотой. Кто мог сделать это, кроме Гун Пина? Вэнь Динжу торопливо соскочил на землю. В этот момент подоспела коляска Чжан Цяня.
— Зачем ты вышел? — приподняв штору, крикнул
тот.
— Иди скорей сюда! — махнул рукой Вэнь Динжу.— Полюбуйся на искусство старика Гун Пина!
Чжан вылез из коляски. Они оба пробились сквозь толпу и, подняв глаза к висевшему на стене объявлению, прочли:
Господа, проходящие мимо, Прошу вас, внемлите мне: Я рассказать осмелюсь
356
Сон, отнявший покой. Радугу на востоке Вчера я видел во сне,— Она, мой дом обвивая,
Вдруг стала черной змеей!
Как сладкий тростник, смакуя, Журавля глотала змея, Когда же проснулся — ветер Бешеным тигром выл.
«О страшное сновиденье!» — Вздрогнув, подумал я, Видя, что клетка открыта, Что след журавля простыл.
В сторону Ляодуна *, Сердцем скорбя, гляжу: Того, господа, кто в клетку Моего журавля возвратит, Буду благодарить я И, не скупясь, награжу.
Внимательно прочитайте, Каков он, журавль, на вид.
Крылья — белее снега, Когда летит в вышине,
Сам черный, нога — в три коленца, Красный у глаз хохолок.
Теперь журавля размеры Описать разрешите мне: Пожалуй, он лебедя выше, Но не так, как страус, высок.
Аршин он трех достигает, Стоит на земле пока.
К этому я добавлю, Нравом журавль каков: Когда поднимает очи, Смотрит на облака,
А сверху глядит на куриц — Словно на муравьев!
Крик журавля с болота Уносится к небесам. Кто журавля отыщет И сможет мне передать,
Десять серебряных слитков Тому в награду я дам!
А тот, кто напишет, где он, Получит в награду пять!
— Какое великолепное подражание стихотворению Дай Ляна * «Сирота разыскивает отца»! — воскликнул Вэнь Динжу.— Не только стиль иероглифов, но и сам язык напоминают о древности!
357
— Да, старик Гун Пин нечасто пользуется древними почерками, но уж зато когда начнет, то пишет резко и своеобразно, в манере Лян Гу,— подхватил Чжан Цянь.— В его иероглифах не найдешь мягких линий, характерных для школы Цай И *, Воистину, почерк отражает характер человека!
Вэнь Динжу вздохнул:
— Увы! Сейчас, когда внутренние смуты и внешние опасности следуют друг за другом и к Гун Пину прикованы взоры всей Поднебесной, я могу только пожалеть, что он отвлекает себя подобными безделушками!
Перебрасываясь короткими фразами, друзья незаметно вошли в переулок.
— Давай дойдем пешком! — предложил Вэнь Динжу.
Вскоре они оказались у дома Гун Пина. Слуга подал старому привратнику их визитные карточки, и тот провел приятелей прямо в сад. В глаза Чжан Цяню бросилась недавно отстроенная беседка для журавлей. Сейчас там осталась только одна птица. Оконные переплеты в доме были вынуты, а вместо них повешены сверкающие жемчужные занавески, на которых всеми цветами
радуги переливались лучи вечернего солнца. Министр Гун Пин с улыбкой вышел навстречу друзьям.
— Вэнь Динжу тоже пожаловал! Очень хорошо! Где вы встретились? А мы с Гао Янцзао как раз хотели с вами посоветоваться!
Канцлер Гао Янцзао — человек с полным лицом, толстой шеей и длинной седой бородой — сидел за столом и ел сладости. На нем был светло-желтый халат из грубого шелка, перетянутый поясом с подвесками из яшмы. Привстав, канцлер поклонился вошедшим и спросил, не голодны ли они.
— Мы с Вэнь Динжу только что вволю наелись в кабачке парка Десяти храмов,— ответил Чжан Цянь.— Динжу составил проект морского нападения на Японию и хотел заручиться моей подписью, чтобы совместно подать его двору. Кстати, ведь Япония уже решилась на провокацию, потопив наш корабль с солдатами, почему же двор до сих пор не издал манифеста
оначале войны?
—Ты ведь знаешь, что мы с Гао Янцзао давно участвуем в обсуждении корейских дел в Государственном совете! — вздохнул Гун Пин.— Сегодня, когда нам сообщили о разгроме асанской эскадры, мы высту-
358
пили за объявление войны, но князь Блестящий и Чжун Цзуу стали возражать, сославшись на телеграмму Ли Хунчжана, в которой он просит подождать ответа от английского посланника о результатах посредничества. Что мы могли поделать?
—Все может погибнуть от того, что диктатор севера возлагает надежды на иностранцев! — с гневом воскликнул Вэнь Динжу.— Внешне это выглядит как мудрая неторопливость, а на самом деле — просто потеря времени. У иностранцев свои цели, разве можно доверять им?
—Все это мы понимаем, дорогой друг! — возразил канцлер Гао Янцзао.— Но сейчас положение при дворе совсем не такое, как десять лет назад! Внешняя политика целиком в руках Тайного совета, а внутренней заправляют евнухи. Ли Хунчжан потому и может быть так упрям и заносчив, что при дворе с каждым днем усиливаются разногласия. Когда нас с Гун Пином посылали на совещание, вдовствующая императрица приказала нам быть осторожнее и не допустить такого просчета, как в прошлый раз, во время войны с французами! Эх! А по-моему, нам не избежать провала! Я не суеверен
ине придаю значения разным предзнаменованиям, но судите сами: первого февраля, в полдень, вокруг солнца появились темные круги, несколько дней назад страшный вихрь сломал дворцовые ворота, вместе с дождем падают песок и галька, земля возле беседки Безмятежности гудит!.. Если собрать все эти факты и составить «Описание явлений природы» *, то получится настоящий список дурных примет. Боюсь, что и человеческие дела, и небесные перемены сулят нашему государству грандиозные потрясения!
Министр Гун Пин нахмурил брови и вздохнул.
— Слова господина Гао напомнили мне странный сон, который я видел позавчера. Надо сказать, что после смерти Пань Цзунъиня мне тоже снились всякие удивительные вещи: какой-то седобородый старик ведет меня по каменной лестнице в глубокий туннель. В конце туннель вдруг расширяется, и мы входим в богато убранный зал, напоминающий собой храм. В центре его висит стеклянная неугасимая лампада, а за ней — огромная божница, покрытая красным лаком, с изображениями трех святых. У среднего — благородное, открытое лицо, на голове — повязка. Одет он во все древнее, словно фигуры из храма императора Уди *. В левой руке он держит большую черепаху, а лицо точь-в-точь как у
359
Пань Цзунъиня. Справа от него сидит святой в длинной одежде, похожей на монашескую хламиду. Рядом с ним — белый журавль. Третий прижимает к груди обезьяну. Все его платье расшито, но не похоже на наши халаты с четырехпалыми драконами *. Лицо закрыто красным платком, и не разобрать, кто это. Спрашиваю седобородого старика, а он только улыбается и молчит.
Вначале я подумал, что этот сон вызван воспоминаниями о покойном друге. Но потом я видел тот же сон еще много раз, и притом без всяких изменений. Это поразительно! А позавчера передо мной возникло еще более странное видение: как будто после полудня солнце погружается в мрачные тучи, а с востока поднимается какой-то красный круг, блестящий, точно утреннее солнце. Внезапно диск издает странный звук и превращается в длинную радугу, которая начинает обвиваться вокруг моего дома, словно змея. Я испугался, вгляделся пристальнее и увидел, что это уже не радуга, а огромный удав, да притом черный, а не красный. Комната тоже вдруг приняла вид храма, в котором я видел три статуи. Удав протягивает голову, раскрывает пасть и живьем проглатывает белого журавля, стоящего возле одной из статуй. Я закричал, проснулся и тут только понял, что это был сон. До меня доносится страшный вой ветра, способного сдвинуть горы и перевернуть море, треск ломающихся деревьев, стук оконных рам. Тут вбегают мой племянник и его сын и кричат: «Какой сегодня страшный ветер! Беседку с журавлями опрокинуло, один из них улетел на юг!»
Услышав это, я понял, что сон сулит дурное, и здесь мы сходимся с господином Гао Янцзао: сильный ветер и крик журавля явно предвещают войну. Племянник увидел, что я невесел, и решил, что это из-за птицы. «Журавль вряд ли улетел далеко,— начал он успокаивать меня.— Почему бы нам не вывесить объявление и не назначить награду за его поимку?» Я машинально взял кисть и набросал стихотворение о пропаже журавля в подражание «Сироте, разыскивающему отца» Дай Ляна. Написал я его древним почерком и велел вывесить на улице. Вы, наверное, видели его, когда проезжали мимо? Мудрые братья должны понять, что хотя это объявление всего лишь стихотворная шутка, его можно сравнить скорее с «Досадой одинокого» Хань Фэй-цзы, чем с «Беззаботным витанием в облаках» Чжуан-цзы *.
360