Аналогично наступательная контрпропаганда использует технологию «имитационной дезинформации» - внесения изменений в пропаганду противника, придающих ей другое направление и содержание, подрывающих к ней доверие, создающих отрицательный образ. Это требуется только в случае, если общество готово хоть в какой-то форме выслушивать информацию от оппонента. Если же в обществе преобладает отношение к противоположной стороне, как к врагу (по логике: «что бы они ни сказали - мы не верим заранее»), то подобная технология маловостребованна. Если контрпропаганда нацелена на решение сиюминутной, конкретной проблемы, то анти-мягкая сила призвана сформировать в обществе идеологический дискурс, превращающий его в невосприимчивое к пропаганде. Понятие «анти-мяг - кой силы» не тождественно разрабатываемой в ЕС концепции «стрессоустойчиво - сти» («resilience») A Secure Europe in a Better World. European Security Strategy. European Union. Brussels, 12 December 2003. [Электронный ресурс]. URL: http://europa.eu/globalstrategy/en/european-security- strategy-secureeurope-better-world. Данный термин пока слабо отрефлексирован. Во-первых, «стрес - соусточивость» не означает блокировки внешнего воздействия: политическая система определённой страны может быть весьма устойчивой даже при его наличии. (Государства-протектораты, например, могли существовать столетиями, что не мешало им быть зависимыми от внешнего воздействия.) Во-вторых, понятие «стрес - соустойчивость» ставит вопрос о том, что мы понимаем под «стрессом». Традиционно речь идёт о войнах и революциях. Но войны могут укреплять политическую систему и обеспечивать её стабильность, как, например, Столетняя война (1337-1453) или современные войны на Ближнем Востоке. Революции не всегда ведут к слому политической системы: например, европейские революции 1848 г. свелись по итогам к смене правящей династии во Франции. Анти - мягкая сила как способность не принимать внешнее воздействие может как вызывать «стрессы», так и обходиться без них.
Методологию анти-мягкой силы следует скорее сравнить с теорией «политической культуры». Ещё в 1956 г. американский политолог Габриель Алмонд предположил, что «каждая политическая система встроена в особый структурный образец (pattern) ориентаций на политическое действие», и определил его как «политическую культуру» [Almond 1956: 396-397]. Он также подчёркивал, что термин «идеология» должен пониматься исключительно как «систематическая и эксплицитная формулировка общей ориентации на политику»; на долю политической культуры достались бы «более неопределённые и имплицитные ориентации». Позднее Г Алмонд, следуя традиции Т Парсонса, выделил в рамках политической культуры три типа ориентаций: когнитивную, аффективную и оценочную [Almond, Verba 1963]. Иначе говоря, мягкая сила - это теория повышения привлекательности своей политической культуры и, соответственно, ослабления других политических культур. Анти-мягкая сила - это теория блокировки привлекательности и даже отторжения политических культур оппонента.
В 1971 г. критик теории политической культуры Кэроул Пейтмен обратила внимание на исходную посылку, на которой она держится: образцы участия и культура, лежащая в их основании, «не подвержены существенным изменениям» [Pateman 1971: 292, 296]. Американская исследовательница считала это слабостью теории политической культуры. Между тем с точки зрения современного понимания мягкой силы более сильная и стабильная в своей основе политическая культура побеждает более гибкие и нестабильные. Например, распространение американской мягкой силы происходит без какой-либо рефлексии по поводу права США осуществлять лидирующую роль в мире - критикуется только политика отдельных президентов. Соответственно анти-мягкая сила будет комплексом мер по повышению устойчивости собственной политической культуры, её способности не принимать ценности и нормы других политических культур. Удачной или нет оказалась подобная политика - это уже иной вопрос.
Проецировать непосредственно на оппонента свою анти-мягкую силу её субъект не может: ему сначала необходимо прикрыть собственное общество, и только потом он может перейти в контрнаступление. Анти-мягкая сила не может также быть спонтанной: она предполагает изначально запланированный комплекс мер по противодействию мягкой силе противника. Она требует не просто тотального неприятия оппонента, но и наличия альтернативной ему притягательной идеологии и технических средств информационной и культурной политики. Такая политика может достигнуть своих целей в случае, если она опирается на целенаправленную государственную стратегию противодействия, которая включает в себя комплекс конкретных мер, превосходящих по эффективности внешнее воздействие.
Французский социолог Серж Московичи в работе «Век толп» [Московичи 1998] попытался смоделировать общество, неуязвимое для пропаганды. Результат ошеломил самого автора и не позволил ему нарисовать картину до конца. «Совершенно неуязвимый» для чужой мягкой силы народ должен обладать следующими характеристиками:
- видеть себя как центр мироздания, относясь к другим обществам с чванливым высокомерием;
- воспринимать войну как нормальное и естественное состояние бытия;
- смотреть на более успешные нации с чувством зависти и ненависти, а не видеть в них эталон для подражания;
- иметь развитую культуру мести и экзальтации своих обид;
- не воспринимать критику со стороны иностранцев, видя в ней недопустимый акт враждебности.
Идеальной оппозицией мягкой силе по С. Московичи выступает шовинизм. Название этой идеологии происходит от имени полулегендарного наполеоновского солдата Николя Шовена, который стал символом крайних форм патриотизма. Шовинизм представляет собой идеологию национального превосходства с целью обоснования права на дискриминацию других народов. Шовинизм отличается от простого национализма, поскольку отвергает не только права другого народа, но и народ как таковой: провозглашает обязательную ненависть к его культуре, обычаям, образу жизни и мировоззрению. На уровне практической политики он выражается в подозрении к собственной власти, если она вступает в диалог со страной, настроенной враждебно, и недоверии к соотечественникам, имеющим личные контакты с представителями другого государства. В истории последних трёх веков можно выделить, как минимум, два случая реализации шовинистического варианта анти-мягкой силы.
Первая - императорская Япония. С середины XVI в. японские власти наладили морскую торговлю с Португалией и Испанией и лояльно относились к проникновению в страну миссионеров-христиан. Тем не менее с 1603 г. титулом сёгуна овладели представители клана Токугава, негативно относившиеся к иностранцам и начавшие проводить политику самоизоляции - сакоку. Она предполагала введение запрета на вероисповедание любой иноземной религии и выезда японцев (под страхом смертной казни) из страны без разрешения правительства. В 1614 г. в Японии был введён запрет на исповедание христианства под страхом смертной казни; с 1636 г. иностранцы (португальцы, впоследствии голландцы) могли находиться только на искусственном островке Дэдзима в гавани Нагасаки. Новый режим внешней торговли Японии, введённый в 1641 году, разрешал только китайским и голландским судам два раза в год заходить на рейд порта Нагасаки.
Идеологической основой политики сакоку стало самовосприятие японского общества. Государственное мировоззрение Японии строилось на синтезе религиозных учений - синтоизма, конфуцианства, даосизма и буддизма. Последний Япония позаимствовала в VIII в. в китайском варианте Фасян с характерным для него конфуцианским этатизмом, что предполагало культ государства и власти императора (микадо) как основу идеологии. В синтоистском троекнижии «Кодзики», «Нихонги» и «Кудзики» было заложено обоснование права микадо на престол как потомка солнечной богини Аматэрасу [Елисеефф, Елисеефф 1974]. Японцы объявлялись потомками божеств - ками, у каждого клана имелся свой божественный прародитель. Эту концепцию осовременил историк Токугава Мицукуни (1628-1700), создавший исследовательский институт для написания «Великой истории Японии», которую он представил сёгуну в 1720 г. Идеология Мицукуни заложила основу государственного национализма (тэйкосюге), основой которого стал лозунг «Сонно дзёи» («Да здравствует император, долой варваров!») [Купянко, Арешидзе 2010: 193].
Иностранцы (гайдзин) в систему синто не вписывались, что обеспечило им изначально низкое положение в японском мировоззрении. В начале XIX в. японский мыслитель Хирата Ацутанэ, описывая голландцев, утверждал, что у них собачьи глаза, они носят каблуки ввиду отсутствия на ногах пяток и похотливы, как собаки Родин С. Краткая история любви и ненависти к европейцам. Arzamas. [Электронный ресурс]. URL: https://arzamas.academy/materials/723. Японская пресса с удивлением писала, что иностранцы не едят риса, но поглощают мясо, становясь дикими и агрессивными. Отношение к другим народам передавал японский эстамп около 1840 года. «Типы иностранцев: русский, рюкюсец, голландец, кореец и китаец» В настоящее время хранится в Гарвардском музее искусства.. Художник свысока показывал соотечественникам, какие типы людей существовали за рубежом. В 1850-х годах, когда западные державы навязывали Японии неравноправные договоры, отношение к иностранцам выражал образ «Белая обезьяна у яшмовых ворот» [Гила-Новицкая 1990: 6].
Любой иностранец, говорящий по-японски и интересующийся местной культурой, получал наименование «хэнна гайдзин» - странный иностранец. С точки зрения японского мировоззрения иностранцы были неспособны понять японскую культуру как изначально более высокую, в то время как японцы были способны изучить зарубежные культуры. Высшей честью для иностранца в Японии эпохи Эдо (1603-1867) было изображение их в образе японцев. Её удостоились, например, американский коммодор М. Пэрри и русский адмирал Е.В. Путятин, посетившие страну с военными миссиями в 1853-1855 гг.
Принудительное открытие Японии западными державами в 1850-х породило в местном обществе массовое негативное отношение к иностранцам [Симс 2001]. Русский путешественник Ф.П. Купчинский отмечал: «они как бы рады сбрасывать с себя европейские одежды и манеры Любят вспоминать настроения старины в играх и самурайских маскарадах, в публичных национальных шествиях, празднествах, на которых единым духом слетает всё наносное, чуждое им, и живёт только дико весёлая пёстрая толпа азиатов, просыпается жаргон - быстрая крикливая простонародная сокращённая речь, - вспоминаются песни старины о подвигах самурайских воителей. И не любит европейцев такая толпа. Встречая их на улицах дикими криками, хохотом и отборной японской бранью, такая процессия даже небезопасна для европейца-прохожего, если последний не обладает инстинктивным тактом, выдержкой и хладнокровием…» [Купчинский 1911: 62]. Немецкий исследователь К. Ратген отмечал, что сразу после открытия Японии массы требовали изгнания иностранцев, защитником которых выступил микадо [Ратген 1903: 12].
Японская идеология отличалась от идейного наследия русских славянофилов XIX в. культом войны и внешней экспансии. Это мировоззрение восходило к кодексу «Бусидо» - своду правил поведения воина [Кодекс бусидо 2008]. Можно привести несколько показательных цитат из этой книги: «Истинная храбрость заключается в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть»; «На войне верность самурая проявляется в том, чтобы без страха идти на вражеские стрелы и копья, жертвуя жизнью, если того требует долг»; «Если на войне самураю случится проиграть бой и он должен будет сложить голову, ему следует гордо назвать своё имя и умереть с улыбкой без унизительной поспешности»; «Самурай должен, прежде всего, постоянно помнить, что он может умереть в любой момент, и если такой момент настанет, то умереть самурай должен с честью. Вот его главное дело». Хотя сословие самураев было ликвидировано к 1877 году, на его моральный кодекс продолжали смотреть как на эталон для подражания.
Подобное мировоззрение отвергало слабость. Символичным стал указ императора Муцухито 1871 года, предписывавший всем чиновникам являться на службу не в кимоно, а в европейском костюме [Мещерякова 2009: 246 - 265]. Такое распоряжение обосновывалось тем, что японское одеяние ассоциировалось со слабостью. Пример подданным явил сам микадо на официальных портретах 1873 и 1888 годов, на которых он был изображён облачённым в мундир.
Показательна и эволюция представлений японского общества о Китае. До середины XIX в. значительная часть японской литературы была написана на китайском языке. Между тем в 1882 г. Фукузава Юкичи, один из наиболее влиятельных мыслителей своего времени, писал, что он «целиком завидует британцам и был восхищён их гнётом», будучи в Гонконге. Влиятельный журналист Такаяма Чогйу в 1899 г. утверждал: «Мы восхищены англосаксонским империализмом и надеемся, что наш империализм не отличается от их империализма» [Kitahara 1989]. Китай потерял привлекательность для японцев как слабая держава, которая не выстояла в ходе войн. Соответственно, в китайской культуре не было более ничего ценного.
Подобное мировоззрение обеспечило Японии мощную анти-мягкую силу. В эпоху Мэйдзи (1868-1912) императорская власть использовала общественные настроения для выработки особой идеологии. Страна начала политику вестернизации, заимствуя западные достижения и политическую систему. Эти мероприятия были призваны увеличить военно-технические ресурсы Японии, в том числе - с целью территориальной экспансии. Усвоение западного (прежде всего - англосаксонского наследия) успешно купировалось глубокой верой японского общества в изначальное превосходство своей страны над другими народами [Васильева 2002: 49-63]. Конечной целью усвоения зарубежных достижений считалось создание военного потенциала, способного в будущем разгромить европейские державы или, как минимум, подорвать их позиции на Тихом океане.
Транслятором этой идеологии стала японская система государственного образования. Его идеологическую основу составлял императорский рескрипт от 30 октября 1890 года, который зачитывался каждый день в школах страны: «Наши императорские предки создавали нашу империю на широком и прочном фундаменте беспримерной доблести; наших подданных всегда объединяла верность и сыновнее благочестие, красоту которых они демонстрировали из поколения в поколение. Именно в этом состоит слава непоколебимости нашей империи, и именно в этом источник нашего воспитания (…) если когда-нибудь возникнет опасность для государства, отважно вставайте на его защиту; и так оберегайте и поддерживайте благополучие нашего императорского трона, столь же древнего, как небо и земля. Тогда вы будете не только нашими добрыми и верными подданными, но и прославите наилучшие традиции наших предков. <…> Дорога, указанная здесь, несомненно, завещана нашими императорскими предками: ею должны следовать и их потомки, и их подданные, эта дорога - истина на все времена» Imperial Rescript on Education. 1890. [Electronic source]. URL: https://en.wikisource.org/wiki/ Imperial_Rescript_on_Education.