Материал: Zennkhauzer_V_-_Platon_i_matematika_-2016

402 ЭКСКУРСЫ

не удастся переправиться на более устойчивом и надежном судне381.

Наконец, имеются такие области, в которых получить какоелибо знание вообще невозможно; здесь Платон высказывается за то, чтобы верить авторитетам:

Повествовать о прочих божествах и выяснять их рождение — дело для нас непосильное. Здесь остается только довериться тем, кто говорил об этом прежде нас; раз говорившие сами были, по их словам, потомками богов, они должны были отлично знать своих прародителей. Детям богов отказать в доверии никак нельзя, даже если говорят они без правдоподобных и убедительных доказательств, ибо, если они выдают свой рассказ за семейное предание, приходится им верить, чтобы не ослушаться закона382.

Итак, мы видим, что Платон полностью осознает, что имеются разные формы и степени познания: они варьируются от отно­ сительно надежных (при математической дедукции) до совершенно ненадежных — например, догматов веры, опирающихся исключительно на мифические предания. Но, как мы видели выше, границы имеются даже там, где возможно отчетливое рациональное мышление. В «Законах» Платон определенно говорит, что даже наши самые тщательные мыслительные усилия ни в коем случае не гарантируют достижения ожидаемой цели. Как только наши мыслительные конструкции накладываются на реальный мир, обнаруживается их ограниченность:

На этом можно закончить вопрос о поселении. Но мы должны вообще иметь в виду еще вот что: всему указанному

381Федон. 85c-d.

382Тимей. 40d-e. Однако и «божественный авторитет» надо принимать критически. Может быть, он — лишь выдумка людей. Афинянин говорит об этом так: «Мы все порицаем критян за то, что они выдумали миф о Ганимеде. Так как они были убеждены, что их законы происходят от Зевса, они и сочинили о нем этот миф, чтобы вслед за богом срывать цветы и этого наслаждения» (Законы. 636d).

Разгружающие замечания 403

сейчас вряд ли когда-нибудь выпадет удобный случай для осуществления, так, чтобы все случилось по нашему слову383.

Реальную жизнь, как и саму философию, нельзя уложить в формулы — особенно подчеркивает это Миттельштрасс: «Раз­ мышления Платона нигде не объединены в "систему" в строгом смысле слова. Разработка системы остается изобретением плато­ низма, — и, как нам кажется, такой интерес неискореним в философии вообще»384. Здесь и кроется причина иногда встречаемого нами «шутливого» употребления Платоном мате­ матических аналогий (например, при обсуждении двуногих и четвероногих; см. конец параграфа 3.3). Платон, как подчеркнул Брамбо , сам намекал на неуместность и даже смехотворность

Законы. 745е.

Mittelstraß. Die geometrischen Wurzeln der platonischen Ideenlehre. S. 418.

Вспомним также, что даже в математике невозможно выразить все средствами формализованного мышления (см. изложение Финслера в Приложении А).

В конце своих исследований Брамбо пишет: «Хотя заключительная дискуссия о математических шутках может показаться на первый взгляд прихотливым отступлением от обсуждения математических образов, только она на самом деле является диалектически соответствующим заключением для такого исследования. Математическая шутка обычно снижает градус претенциозности при использовании математических метафор и образов, когда мы ожидаем от изображения больше, чем оно может дать. Математический юмор Платона корректирует различные виды неправильного толкования, вытекающие из слишком серьезного подхода к его математическим образам. В диалогах этот юмор появляется там, где нужна защита от чрезмерного энтузиазма в погоне за такими метафорами; и представление их в качестве серьезных выводрв из Исследования математических образов становится одним из способов отображения ограниченности этих образов и обнаружения абсурдности перехода этих границ при интерпретировании. В каждом случае юмористический момент можно найти в практике сверхбуквальной трактовки метафор; это прини­ мает различные формы: использование геометрических дифференций в биологии, где они неуместны, использование геометрической лексики в политике, к которой она не относится, постулирование причинной связи на основе арифметического подобия, которое совершенно не оправдывает такой постулат. Юмор этих отрывков теряется для современного читателя,

404 ЭКСКУРСЫ

применения отрывочных методов точных наук в других сферах, где

386

они совсем не уместны Это, разумеется, не исключает существования людей, которые

всегда и везде, с такой силой, что для других людей они кажутся неприспособленными к жизни экземплярами, предаются чистому мышлению — мышлению, эталоном которого служит математика. Вспомним философа Фалеса, упавшего в колодец из-за того, что он «стремится знать, что на небе, того же, что рядом и под ногами, не

замечает» . Настоящий философ «постоянно обращается разумом

388

к идее бытия» , несмотря на то что люди смотрят на него с изумлением, — такова уж его профессия.

Но когда Платон говорит «постоянно», он, конечно же, не имеет в виду «беспрерывно». Философ для него — не автомат и не мыслящий монстр; поэтому он должен, хотя бы иногда, позволять себе отдых от этих предельно требовательных вопросов:

который не видит современных аналогов мыслящему буквально пифа­ горейскому лектору по этике времен Платона, против которого и направлено остроумие. В XX веке оно было бы направлено на статистикапеданта» (Brumbaugh. Plato's Mathematical Imagination. P. 250-251).

«Философия как игра и как миф — такая идея была хорошо знакома и свойственна и Платону» (Frank. Die Philosophie von Jaspers. S. 117).

Теэтет. 174a. Стоит обратить внимание и на 173d-e: «Эти же с ранней юности не знают дороги ни на агору, ни в суд, ни в Совет, ни в любое другое общественное собрание, Законов и постановлений, устных и письменных, они в глаза не видали и слыхом не слыхали. Они не стремятся вступить в товарищества для получения должностей, сходки и пиры и ночные шествия с флейтистками даже и во сне им не могут присниться. Хорошего ли рода кто из граждан или дурного, у кого какие неприятности из-за родителей, от мужей или от жен — все это более скрыто от такого человека, чем сколько, по пословице, мер воды в море. Ему не известно даже, что он этого не знает. Ибо воздерживается он от этого вовсе не ради почета, но дело обстоит так, что одно лишь тело его пребывает и обитает в городе, разум же, пренебрегши всем этим как пустым и ничтожным, парит надо всем, как у Пиндара, меря просторы земли, спускаясь под землю и воспаряя выше небесных светил, всюду испытывая природу любой вещи в целом и не опускаясь до того, что находится близко».

Софист. 254а.