276 ЭКСКУРСЫ
Α. Φ. Лосев пишет: «Учение Платона об ипотезе, методе и законе не имеет ничего специфически идеалистического и уж тем более ничего мистического» . М. Колло-Страйт приходит к следующему выводу: хотя Платон и использовал мистериальную терминологию, он преобразовывал ее и полностью ставил на службу своим высказываниям. Правда, Платон выражался и следующим образом: «Только человек... всегда посвящаемый в совершенные таинства, становится подлинно совершенным» . Но что означает такая формулировка? Думаю, вот что: «В момент воспоминания душа находится в менее тесном контакте с телом, зато она ближе к разумному, на которое она похожа (ср.: Федон. 78b-84b) и по которому она тоскует. Действительная чистота человека, следова тельно, достигается не очистительными обрядами Элевсинских мистерий, но активностью nous... Подлинно "восторженными" являются для Платона не те, кто прошел всевозможные ритуалы очищения; "вакханты" здесь, на мой взгляд, не кто иной, как
со
только истинные философы (Федон. 249с)» .
Лосев. Платоновский объективный идеализм и его трагическая судьба. С. 13. См. также следующие замечания Лосева о «Федре»: этот диалог «обычно понимают слишком мистически и мифологически, слишком эротически. На самом же деле весь диалог там ставит своей целью определение того, что такое настоящая риторика и как в ней упражняться (Phaedr. 228bc, е). И действительно, те три речи, которые составляют центральное содержание диалога, рассматриваются просто как примеры риторического построения, и весь конец диалога (257с-279с) только и посвящен теории риторики. В этой теории содержатся весьма важные рассуждения, которые не имеют никакого отношения ни к эросу, ни вообще к мифологии, ни к идее прекрасного. Например, выставляется требование давать истинные определения того, чему будет посвящена речь (259е-260с); что есть подлинное, а не ложное бытие (260а, 262с); что нужно все возводить к одной идее, а идею уметь разделять на виды вплоть до неделимого вида (265d-266a); что диалектика и представляет собой умение возводить частное к общему и из общего выводить частное (266Ьс). Где же здесь объективный идеализм, где тут мистика, мифология?» (Там же. С. 15).
57Федр. 249с.
58Colloud-Streit. Fünf platonische Mythen im Verhältnis zu ihren Textumfeldern. S. 144. Ср. также размышления Гегеля: «Платон, таким образом, при-
К вопросу о мистике и эзотерике у Платона 277
Намного раньше к такому же результату пришла Ева Сакс. Она тщательно изучила теорию элементов в «Тимее» и выявила: 1) что Платон в этом диалоге внес исправления в теорию элементов атомистов; 2) что его изложение абсолютно лишено пифагорейской символики; 3) что вместо нее он использовал математические инструменты, которые подсказало ему новое стереометрическое открытие Теэтета. Сакс пишет: «В то время как все считали "Тимей" в целом "физической сказкой", в которой остроумные эстетствую щие конструкции заключили союз с таинственным пифагорейским мистицизмом, неожиданно появилось понимание, что в "Тимее" содержится настоящее естествознание... Туман пифагорейского мистицизма, которым окутан "Тимей", является произведением наследников Платона, начиная с Спевсиппа, Ксенократа, Филиппа. Они повинны в этом неоднократном недоразумении и некотором искажении, они превратили науку в мистицизм, и они видели в мифе откровение истины»59.
писывает пророчество неразумной, телесной стороне человека, и, хотя часто думают, что у Платона пророчество и т. д. приписывается разуму, это все же неверно; пророчество, говорит он, есть некий разум, но разум в неразумии. "Достаточным доказательством того, что Бог дал дар пророчества именно человеческому неразумию, служит тот факт, что никакой человек, обладающий своим разумом, не делается причастным божественному и истинному пророчеству, а получает дар такого про рочества человек лишь тогда, когда или сила его ума во сне скована, или тот человек, который благодаря болезни или одержимости впал в безумие". Платон, следовательно, объявляет ясновидение более низкой способ ностью, чем сознательное знание. "Разумный же лишь должен объяснять и толковать такое пророчество; ибо тот, кто еще находится в состоянии сумасшествия, не может его обсудить. Хорошо поэтому было, сказано еще в древние времена: делать свое и познавать самого себя свойственно лишь разумному человеку". Платона делают патроном голой восторженности. Как видим, это совершенно неверно» (Гегель. Лекции по истории фило софии. С. 199).
Sachs. Die fünf platonischen Körper. S. 6-7. Это суждение поддерживается Ван дер Варденом, который пишет: «Магия чисел относится к области магии, а мистика чисел — к мистике... Неопифагорейцы вроде Никомаха Геразского (100 г. н. э.) и Ямвлиха (300 г. н. э.) наслаждаются такой мистикой чисел. Ямвлих в своем "Арифметическом богословии" без конца
278ЭКСКУРСЫ
Инаконец, обратимся к А. Тахо-Годи: «Миф, в котором слиты воедино мысль и воображение, который устремлен в будущее и ощущается некоей достоверной реальностью, конструируется Пла тоном, можно сказать, по типу его вечных идей. Он — образец (paradeigma) и даже "образец образца" (paradeigmatos paradeigma) для разных типов действительности. И эта его действительность устремлена и нацелена в будущее вопреки всем стародавним тра дициям, которые всегда идеализировали и мифологизировали прошлое. Платон, философ и поэт, уверенно возводит здание своей идеальной мечты, своего мифа об абсолютном благе, добре и красоте, в чем бы они ни воплощались — в науке, обществе, морали
или законодательстве, оставаясь, однако, утопией, осуществленной теоретически, чисто умозрительно»60.
Об «эзотерическом характере» платоновской философии
Но остается еще один вопрос: была ли платоновская философия особенным учением для узкого круга приверженцев? Тахо-Годи замечает о пифагорейцах: «По их примеру занятия были двух типов: более общие, для широкого круга слушателей, и специальные, для узкого кружка посвященных в тайны философии»61. Эти «специаль ные» занятия можно понимать вполне нейтрально, ведь в каждой науке есть области, доступные только кругу избранных. Но уже Диоген Лаэртский привнес свою оценку, когда писал, что «словами Платон пользовался очень разными, желая, чтобы его учение не было легкоуяснимым для людей несведущих»6 . А современные
говорит о мистическом и божественном значении чисел» (Ван дер Варден. Пробуждающаяся наука. С. 133-134). См. также следующее замечание Ван дер Вардена: «Ямвлих упоминает его [Феодора] в своем Каталоге пифагорейцев, но это не много нам говорит, ибо Ямвлих был фантазером и склонен был причислить к пифагорейцам всех знаменитых математиков. Поэтому будем лучше держаться Платона...» (Там же. С. 197).
Тахо-Годи. Миф у Платона как действительное и воображаемое. С. 82. Лосев, Тахо-Годи: Платон — Аристотель. С. 45.
DL. III, 38. О «несведущих» А. Шопенгауэр писал: «Невероятно большое число людей по своей природе решительно неспособно к каким-нибудь
К вопросу о мистике и эзотерике у Платона 279
писатели судят еще более резко: «Стремление научно охватить философию Платона может представлять собой более чем трудную и в конечном счете неудачную затею, так как подобные исследования относятся в большинстве случаев только к внешней оболочке его учения и достигают ядра лишь в особых случаях. Но именно это ядро и является самым интересным, потому что то, что Платон представил и описал завуалированным образом в своей "официальной философии", было, на самом деле, мистическим опытом. Точка зрения Платона — это точка зрения мистика, который осознавал, как все мистики, что такой опыт в конечном счете не может быть описан словами»6 . К. Олер, безусловно опытный платоновед, также говорит о «специальной эзотерической доктрине Платона», которая представляет самую суть его философии; диалоги, напротив, являются лишь очень эффективным средством общественной работы Академии, «рекламной литера турой с одновременно пропедевтическо-протрептической64 и поли тической функцией, которая документирует намерения Платона по изменению общества и его политические обязательства»65. В. Ере меев пишет следующее: «Крайняя туманность изложения, касаю-
иным целям, кроме материальных, и даже не может понимать других целей. Поэтому стремление только к истине слишком велико и эксцентрично, чтобы можно было ожидать, будто все, будто многие, будто просто даже некоторые искренне примут в нем участие» (Мир как воля и представление. Предисловие ко второму изданию).
Mooser. Evolution — Gott, Zufall oder Geist? S. 192.
В греческой риторике «протрептическая речь» означает «убеждающая, склоняющая на свою сторону речь» (Мочалова. Метафизика, ранней ака демии и проблемы творческого наследия Платона и Аристотеля. С. 230).
Oehler. Der entmythologisierte Platon. S. 92. Олер рекомендует вспомнить, «что вы чувствовали, когда впервые читали платоновские диалоги, или что вы чувствуете, если после чтения текстов Аристотеля снова читаете диалоги Платона. Это чувство одураченности, это ощущение, что тот, кто знает "все", намеренно держит вас в состоянии человека, который знает разве что чуть больше чем совсем ничего...» Однако он противоречит сам себе, ведь если у читателя действительно создается такое впечатление, то платоновские диалоги были плохой рекламой для Академии!
280 ЭКСКУРСЫ
щегося важных мест, прежде всего, с "математическими" высказы ваниями... была призвана, видимо, скрывать смысл написанного от непосвященных»66.
Но это мнение о существовании «тайного учения» Платона раз деляют далеко не все исследователи. Чернисс, например, детально занимался этим вопросом и пришел к выводу, что такого тайного учения не было и что в диалогах представлена вся философия Платона67. Об этом рассуждал и Вайцзеккер: Платон в «Тимее» явно намекает на то, что он о чем-то умалчивает, «так как он, очень загадочно, вводит несколько предложений с точными утверж дениями, но мне кажется, что Платон не имел в виду ничего другого, нежели эти точные утверждения, хотя он и не объяснил их» . Согласно Вайцзеккеру, мы вполне можем говорить о «неписаном учении» Платона в русле тюбингенской школы (Крэмер, Гайзер), но только в том смысле, что оно представляло собой гипотезы в естествознании, устно обсуждаемые с коллегами и учениками, и Платон просто не хотел ненужной болтовни об этих предварительных гипотезах.
Этой точке зрения, придающей эзотерическому, тайному учению Платона центральное положение, а диалогам — вторичное, энергично возражал в своих двух статьях К. фон Фриц69. Мы не
Еремеев. Теория психосемиозиса и древняя антропокосмология. С. 19. Мнение, что учение Платона было предназначено лишь для небольшого круга избранных, обычно опирается на философский отрывок в «Седьмом письме» и на сообщения об устных отзывах учеников Платона (см., напр.:
Krämer. Arete bei Platon und Aristoteles). Сам Еремеев ссылается на Тимей 28с: «Конечно, творца и родителя этой Вселенной нелегко отыскать, а если мы его и найдем, о нем нельзя будет всем рассказывать». Но этот текст говорит не об эзотерической доктрине, а просто о том, что есть вещи, понимание которых требует особенных усилий, опыта и знания.
См.: Cherniss. The Riddle of the Early Academy.
Weizsäcker. Platonische Naturwissenschaft im Laufe der Geschichte. S. 337.
Fritz. The Philosophical Passage in the Seventh Platonic Letter and the Problem of Plato's "Esoteric" Philosophy. P. 408-447. Перепечатка в сборнике: Fritz. Schriften zur griechischen Logik. Band 1. S. 175-213. Fritz. Zur Frage der "esoterischen" Philosophie Piatons. S. 215-227.