286 ЭКСКУРСЫ
вещах и управляет также и ходом событий на небосводе . Следовательно, то, что появляется во второй части рассказа, это не мертвый, а живой, одушевленный механизм. И снова примечатель но, что эта Вселенная, несмотря на свою одушевленность, является вовсе не хаотичной или непредсказуемой, не «дионисийской», но вполне благоустроенной, «гармонично» построенной, и небесные тела передвигаются здесь согласно математическим правилам.
Именно по этой причине она доступна пониманию и описанию с помощью разума. Для Платона здесь нет противоречия, так как «душа» и «разум» находятся в тесной связи83: если бы звезды были неодушевлены и неразумны, то они никогда не смогли бы двигаться
с такой удивительной точностью согласно математическим за-
84
конам .
Однако небесные тела не только передвигаются регулярно, их обращения еще и составляют отношение в виде целых чисел. Из этого получается знаменитая гармоничность сфер, которую Платон представляет поэтическим образом85. Это значит, что душа, разум и музыка тесно связаны друг с другом (отсюда понятно, почему Платон использует такое странное выражение, как «круговращение
Законы. 896d-e: «Не следует ли признать, что душа, правящая всем и во всем обитающая, что многообразно движется, управляет также и небом? — Конечно».
Эта тесная связь отражается, например, в почти созвучных формули ровках: душа управляет событиями во Вселенной, но также и разум делает это. Ср. оба места: Законы. 896d: «душа... управляет также и небом»; Законы. 967с: «в звездных телах... пребывает ум всего существующего».
Законы. 966d-e: «Итак, мы знаем, что относительно богов есть два убедительных довода, которые мы уже разобрали. — Какие это доводы? — Один касается, как мы указывали, души и гласит, что она самая старшая и божественная из всех вещей, движение которых, соединившись со стано влением, создало вечную сущность. Другой довод касается всеобщего движения: в нем наблюдается стройный порядок, так как над светилами и прочими телами господствует все упорядочивающий ум».
Государство. 617Ь: «Сверху на каждом из кругов веретена восседает по Сирене; вращаясь вместе с ними, каждая из них издает только один звук, всегда той же высоты. Из всех звуков... получается стройное созвучие».
К вопросу о мистике и эзотерике у Платона 287
ума в небе» ). У Платона психическое и эстетическое связано не с
87
экстазом, а с разумом , и эта связь познается не восторженнотаинственным способом, а через обучение математике, астрономии и музыке!
Затем следует третья часть рассказа (617с-621Ь), в которой опять встречаются мифические персонажи, но снова ясно, что речь идет не о мифе, а просто об образной манере высказывания. Тема этой части — вопросы судьбы и самостоятельности, необходимости
исвободы.
Кчему все эти рассуждения? Платон сам дает ответ, нужно лишь читать его внимательно, и тогда станет ясно, что мифические (так же как и астрономические) образы, которые он использовал, служат только для того, чтобы разъяснять важность добро детельной жизни. Речь идет о правильном, рациональном выборе личного пути в жизни. То, что при этом решающую роль играет разум, Платон отчетливо проговаривает, вновь на образном языке:
Уже под вечер они располагаются у реки Амелет, вода которой не может удержаться ни в каком сосуде. В меру все должны были выпить этой воды, но, кто не соблюдал
благоразумия, те пили без меры, а кто ее пьет таким образом, тот все забывает88.
Тимей. 47Ь.
Эта тесная связь видна также и в других произведениях Платона. Примеры: «Следует усвоить предваряющие эти положения необходимые знания [μαθήματα!], чтобы заметить их общность с мусическими искусст вами и воспользоваться ими для нравственного усовершенствования в согласии с законами и чтобы быть в состоянии отдать себе разумный отчет во всем том, что разумно» (Законы. 967е). В другом месте душа заменяется на необходимость, а разум остается. Это дает в итоге следующее вы сказывание: «Из сочетания ума и необходимости произошло смешанное рождение нашего космоса. Правда, ум одержал верх над необходимостью, убедив ее обратить к наилучшему большую часть того, что рождалось. Таким-то образом и по таким-то причинам путем победы разумного убеждения над необходимостью была вначале построена эта Вселенная» (Тимей. 47е-48а).
Государство. 621а.
288 ЭКСКУРСЫ
Соответственно, весь «миф» не несет в себе ничего экстатического, и ничего, что было бы доступно только посвященным. Речь идет скорее о «дидактическом рассказе», который в принципе может (и должен!) понять каждый человек. Тахо-Годи говорит о «сказочнопоучительном характере» платоновского мифа — «это как бы
внешний покров, в который облечен логос»89, а Асмус использует
90
определение «учение, сформулированное в образах мифа» .
В этой связи можно вспомнить и высказывание Позднякова об Элевсинских мистериях: по его словам, они коррелировали с платоновской философией в некоторых важных аспектах, но не могли полностью удовлетворить Платона из-за «крайне низкой степени моральной активности их участников, растворяемой в строгом соблюдении ритуалов посвящения... Таким образом, нет серьезных оснований считать Платона ревностным поклонником мистерий»91. Действительно, Платон болеет душой не об экстазе,
Тахо-Годи. Платон. Т. 1. Примеч. 31.
Асмус. Платон. С. 67. Прекрасный пример подобного употребления мифи чески-сказочных образов в научном дискурсе предложил химик и лауреат Нобелевской премии Вильгельм Оствальд. К мистике он относился отри цательно и объяснял ее как состояние неспособности понять что-либо. Все же, в докладе о достижении научного познания он приводил историю о гномах, которые хлопочут при изготовлении хлеба. Затем он продолжил: «Вы можете спросить, почему я фантазирую и рассказываю вам сказки, ведь мы собрались для серьезного разговора. Ну, я подразумеваю нечто совсем серьезное; то, что я только что описал под видом сказки, является чрезвычайно важным процессом...» (Ostwald. Die Forderung des Tages. S. 133. О его отказе от мистики см.: Ibid. S. 82-88). Другой пример пред ставляет физик и лауреат Нобелевской премии Вернер Хайзенберг, в одном из докладов использовавший старинную китайскую сказку для разъяснения проблемы использования машин (Heisenberg. Schritte über
Grenzen. S. 119).
Поздняков. Платон и Элевсинские мистерии. О важности того, что мистерии — если они вообще имеют смысл — должны делать человека «лучше», говорит Сократ: он готов «рискнуть и предоставить себя нашему Дионисодору, как колхидской Медее. Пусть он погубит меня и, если хочет, сварит живьем или сделает другое что-либо со мной по желанию, лишь бы только я стал хорошим» (Евтидем. 285с).
К вопросу о мистике и эзотерике у Платона 289
религиозных чувствах и мистических ритуалах и обычаях, а о справедливости, нравственности, понимании и любви, т. е. о благе человека «здесь и там». Это он выражает следующими словами:
Таким-то вот образом, Главкон, сказание это спаслось, а не погибло. Оно и нас спасет; если мы поверим ему, тогда мы и через Лету легко перейдем и души своей не оскверним. Но в убеждении, что душа бессмертна и способна переносить любое зло и любое благо, мы все — если вы мне поверите — всегда будем держаться вышнего пути и всячески соблюдать справедливость вместе с разумностью, чтобы, пока мы здесь, быть друзьями самим себе и богам. А раз мы заслужим себе награду, словно победители на состязаниях, отовсюду соби рающие дары, то и здесь, и в том тысячелетнем странствии, которое мы разбирали, нам будет хорошо92.
И наконец, вспомним многозначительный отрывок из «Федра»: на вопрос Федра «Ты веришь в истинность этого сказания?» Сократ отвечает отрицательно, не соглашясь с «мудрецами», которые объясняют все явления чисто рационально. Во-первых, «подобные толкования, хотя и привлекательны», но требуют от человека особых способностей: «трудов у него будет много, а удачи — не слишком», а во-вторых, и это главное: чем тратить время на рациональные толкования мифов, лучше исследовать «самого себя: чудовище ли я, замысловатее и яростней Тифона» . Здесь мы наблюдаем «нравственный поворот» Платона в дискуссии о мифах.
Заключение
Для завершения этого параграфа и подведения его итогов лучше всего подойдут слова Гегеля и Штенцеля. Сначала приведем высказывание Гегеля: «Если мы не знаем, что такое понятие, что такое спекулятивное, то мы неминуемо рискуем тем, что, введенные в заблуждение мифами, мы будем извлекать из диалогов множество
2 |
Государство. 621c-d. |
93 |
Федр. 230а. |
290 ЭКСКУРСЫ
положений и теорем и будем их выдавать за платоновскую фило софию, между тем как на самом деле они вовсе не являются его философией, а представляют собою положения, принадлежащие области представления. Так, например, Платон в своем "Тимее" пользуется следующей формой выражения: бог образовал вселен ную, и демоны принимали некоторое участие в этом деле; это сказано всецело в манере представления. Но если мы будем принимать за философское учение Платона утверждение, что бог сотворил вселенную, что существуют высшие существа духовной природы и что они помогали богу при сотворении мира, то, хотя мы дословно находим эти положения в произведении Платона, они все же не входят в его философию... И точно так же, если он говорит о главном пункте своей философии, об идеях, о всеобщем как о пребывающем самостоятельном, как о прообразах чувственных вещей, то мы легко можем соблазниться этими высказываниями и мыслить эти идеи по образцу современных категорий рассудка, мыслить их как субстанции, которые существуют по ту сторону действительности, или в уме бога, или сами по себе, существуют самостоятельно, подобно, например, ангелам. Короче говоря, все, что Платон выражает в манере представления, новейшие авторы прямо принимают за философию. Можно изложить таким образом философию Платона и показать, что его собственные слова дают на это право; но если мы знаем, что такое философское учение, то мы не будем обращать внимания на такие выражения, а будем понимать, что именно хотел сказать Платон»94. Теперь дадим слово Штенцелю: «Задачей его философии, как и его жизни, было объединение того и другого [т. е. философской тотальности, на которую указывала личность Сократа, и систематики наук]; таким образом он утверждал множество наук, но при этом признавал их создателем королевское искусство единого знания — фронезис [мудрость] из VII письма Платона. Можно назвать философст вование такого рода мистическим..., но нужно признать, что здесь логические цепочки строго научного мышления с непреклонной,
Гегель. Лекции по истории философии. С. 139-140.