358 |
Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов |
|
|
значения частной собственности и рыночных отношений даже в этих, крайне неблагоприятных для них условиях подчеркивается тем обстоятельством, что именно они, в конце концов, бросили вызов авторитаризму, и выиграли схватку с ним. Поэтому я предпочел бы этот двух тысячелетний интервал, когда хозяйство было обречено на роль служанки политики, именовать квазикапитализмом, что, признаю, звучит несколько неуклюже. Возражения по поводу термина уместны, и я охотно соглашусь с более удачной формулировкой этого периода Запада.
Пока соответствующих предложений не поступало, обратимся к дефиниции того типа хозяйствования, который выше мы связали с АСП. Чтобы определиться с этим вопросом, обратимся к опыту СССР.
Чем его отношения производства и распределения отличались от традиционно восточных? Принципиально и по существу — только одним.
СССР возводил свое материальное благополучие на индустриальной базе. Но откуда взялся в нем современный его эпохе индустриальный потенциал: машинные орудия и средства производства, механизированные тяжелая и легкая промышленность? Все это на 100 % было
скопировано им с техники и технологий, изобретенных для рыночного производства на Западе. Фактически, они были инородным телом в советском народном хозяйстве. Вот по какой еще одной фатальной причине СССР принципиально не мог выйти победителем в экономическом соревновании двух систем. Ведь гражданский сектор его хозяйства не требовал постоянного развития научно-технической базы, так как не был ориентирован на получение прибыли.
Хозяйственная система СССР называлась социалистической. И коль скоро она по способу своего существования ничем не отличалась от традиционно восточного АСП, почему бы нам не определить последний как социализм. И тогда эволюцию мировых хозяйственных отношений мы могли бы, по аналогии с эволюцией политической системы, разбить на три этапа, на коммунизм, социализм и капитализм. Следовательно, коммунизму, социализму и капитализму соответствовали бы упорядоченная анархия, автократия и демократия. Но, разумеется, нам не следовало бы забывать, что социализм и автократия существовали с момента зарождения мировой цивилизации, а капитализм и демократия, родившиеся в античности, погибали и возрождались на Западе с тем, чтобы, постепенно завоевывая весь мир, превратиться в единую глобальную систему.
— У меня вызывает недоумение Ваше настойчивое до навязчивости стремление навесить ярлык социализма — того, что явилось следствием революции 1917 г. на то, что существовало тысячелетиями до
7.1. Схема мировой истории |
359 |
|
|
него. Эта Ваша игра в определения представляется чересчур искусственной. Пожалуй, теперь я начинаю понимать точку зрения историографов, не признающих притянутые за уши аналогии, подобные тем, которые предлагаете Вы, — обрушился на Аристотеля Алексеев, не дожидаясь приглашения задать вопросы или прокомментировать его идеи.
—Я, в свою очередь, понимаю Ваш скепсис. Всю свою сознательную жизнь Вы варились в «котле» исторического материализма. Возможно, не соглашаясь с ним в ряде незначительных пунктов, в целом Вы вынуждены были принимать это ложное учение за истину в последней инстанции. Вам трудно освободиться от ее влияния даже сегодня, хотя, следует признать, Вы на многое смотрите уже другими глазами. Я называю АСП социалистической хозяйственной моделью, так как она выражает социальность. Что это означает? Согласно этологии — науке о поведении животных, социальность представляет собой специфическую форму поведения, свойственную многим живым существам, ведущим общественный (стадный) образ жизни. В чем выражается эта специфика? В том, что поведение особей или индивидов, составляющих данное стадо (общество) приобретает черты, свойственные иерархическому построению. В нем выделяется один или несколько доминантных альфа-лидеров, чей статус, превышает статус остальных членов группы, которых назовем ординарными индивидами. Ранее, если помните, Лоренц, Юнг и Дюркгейм привели множество примеров этой особенности общественного поведения животных и человека, — отвечал Аристотель.
—Я склонен согласиться с мнением Аристотеля, — ввязался в
диспут Лоренц. — Выступая одним из первых, я подчеркивал, если помните, что для нас, этологов, под социальностью понимается специфика существования или поведения особей или индивидов, как будет угодно, в больших группах животных. И я не понимаю, почему эту специфику нельзя переносить на людей, если рассматривать не их индивидуальную психологию, а поведение толпы, в которой личность растворяется, и им руководит уже не его холодный, расчетливый разум, а скрытые инстинкты его вида. Почтенный Лебон убедительно показал, как сильно меняется поведение человека при переходе от автономного состояния к общественному. Оно приближает последнего к стадному существу.
Механизм социализации возникает тогда, когда количество особей
вгруппе превышает некий пороговый для данного вида уровень. И особенно заметно это обстоятельство видно на примерах муравьев и человека. В частности, для малых групп охотников-собирателей соци-
360 |
Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов |
|
|
альность была выражена слабо, и положение индивида в его группе регулировалось лишь его полом и возрастом, а между взрослыми мужчинами — институтом «упорядоченной анархии». С переходом же к оседлости эти отношения приобрели отчетливо выраженную иерархическую структуру, которую венчала фигура вожака, потом царька и, наконец, полновластного верховного правителя. Тогда то и возникли специфические подгруппы индивидов — касты, сословия, классы с различающимся статусом и «весом». И в муравейнике, и в человеческом обществе их породило разделение труда, вызванное превышением численности и плотности индивидов (особей) критического уровня. Добавлю, что это явление в человеческом сообществе, в свою очередь, явилось следствием неолитической революции.
В традиционных цивилизациях Востока социальность, или существование резко обособленных групп индивидов, пребывающих в иерархической пирамиде соподчинения, носила и носит жестко фиксированный характер. Барьеры между ними были столь же непроницаемы, сколь диктаторскими были полномочия царей. Самый наглядный тому пример — древняя и средневековая Индия. Поэтому восточные общества по способу их организации, по степени безликости масс подданных, с одной стороны, и всевластия правителей — с другой, весьма и весьма близки к сообществам муравьев. Или, если Вас не устраивает сравнение с насекомыми, могу указать на стадо овец, предводимое вожаком-бараном или пастухом. Я не знаю, с кем еще можно сравнить поведение человеческой массы в системе, тотально подавляющей индивидуализм отдельных ее представителей, за исключением одной персоны — Большого вожака. Впрочем, следует признать, что сравнение это не вполне корректно. Овцы подчиняются барану или пастуху не задумываясь и с охотой, восточный человек своему повелителю — иногда с той же охотой, иногда с чувством загнанного вглубь сожаления о потерянной свободе.
При демократии с ее хорошо выраженным индивидуализмом граждан эти барьеры ослабляются, преодолевать их становится много легче и они в значительной мере теряют свое значение по причине нивелирования пирамиды иерархии. Когда все граждане общества обладают равными политическими правами реально, а не формально, когда каждый может участвовать в рыночных отношениях производства и распределения, тогда социальные противоречия и трения слабеют, теряют свою остроту и начинают разрешаться на основе целого ряда компромиссов. И тогда человеческий коллектив перестает напоминать сообщество овец или муравьев, как бы не нравилось кому-то это сравнение. Поэтому, окидывая единым взором далекое прошлое и близкое
7.1. Схема мировой истории |
361 |
|
|
настоящее человечества, можно видеть, что социальность в его среде, рожденная неолитической революцией, исчезает по мере расширения сферы демократии во всем мире. Иначе говоря, социальность как доминанта общественных отношений — явление временное и преходящее в мировой истории.
—Я же со своей стороны коснусь любезного Вашему сердцу, господин Алексеев, советского социализма, — продолжил свое выступление Аристотель. — Генеральные секретари КПСС обладали властью, вполне сопоставимой с властью восточных владык. Легенды о себе некоторых из них мы сегодня имели возможность выслушать. Вспомните, что почти все они ставили себе в заслугу. То, что «отечески», подобно добрым пастырям, опекали свои народы, следили за порядком в стране, чтобы богатый не обижал бедного, а сильный слабого… насколько это возможно. Вам подходит эта тотальная зависимость всех от одного владыки? Мне — нет. Вам нравится справедливость, например, по инкски? Мне нет. Вас устраивает, когда Вами «из самых добрых побуждений» правят, уподобляя общество овечьему стаду? Меня
—нет. Хотя бы потому, что идеальных правителей не бывает. А если таковой и появится раз в кои веки, то уж его наследники непременно все вернут на круги своя, то есть, все испортят. Ибо власть развращает, а генетика смеется над пословицей «яблоко от яблони недалеко падает».
Советский социализм, посчитав себя самым справедливым в истории строем на земле, позволил себе установить высшую «справедливость» к классовым оппонентам, — физически уничтожить их. Сталин, руководствуясь теорией и наставлениями Маркса и Ленина, считал, будто может позволить себе даже больше того, на что не решалось большинство восточных тиранов. Его, в этом смысле можно сравнить, разве что с Цинь Шихуанди и Чингисханом. Поэтому и зависимость советского общества от фигуры генсека была столь велика, что «колебалась» по малейшей прихоти или в соответствии с соображениями и амбициями последнего. Вот почему стоило эту должность занять слабому и нерешительному Горбачеву, как СССР развалился, раздираемый многими противоречиями, в том числе между «центром» и партийными элитами национальных республик.
—Позвольте, в СССР не существовало социального расслоения и групп, которые могли бы выстраивать иерархическую пирамиду и претендовать на особые социальные привилегии, — возразил Алексеев.
—То есть Вы хотите сказать, что СССР с еще меньшим основанием мог бы вводить в свою аббревиатуру понятие «социалистический», чем традиционные цивилизации Востока? Думаю, Вы не это имели в
362 |
Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов |
|
|
виду, — усмехнулся Аристотель. — Но в каком то смысле Вы правы. Национальная катастрофа Гражданской войны истребила и изгнала за пределы страны аристократию и предпринимателей, купцов и священнослужителей, кулаков и «гнилую» интеллигенцию. Их остатки добили чистки 37–38 гг. Этот ордоцид привел к тому, что социальное расслоение в России действительно сильно уменьшилось. Только назвать этот процесс следствием торжества демократии, как надеюсь, не хватит духу ни у кого из присутствующих. Но дело даже не в этом, а в том, что, как проницательно заметил господин Гоббс, возникший было вакуум социальности, немедленно заполнили уцелевшие от «внутреннего» террора Сталина победители из стана большевиков, карательных органов и новой бюрократии. Из них, их детей и внуков стала стремительно складываться новая элита и вертикаль власти. Их очень скоро перестали удовлетворять примитивные традиционные привилегии в виде персональных дач, машин и комсомолок. Им стало тесно в сером коммунальном хозяйстве, именуемом СССР. Они стали тяготиться отсутствием более привлекательной, комфортной власти, выраженной в собственности и валюте. И тогда они помогли национальным элитам республик развалить «родные пенаты». Или для Вас этот факт является открытием?
—И все же я не понимаю, к чему употреблять этот устоявшийся термин в таком странном контексте, — настаивал на своем Алексеев.
—Тот факт, что его узурпировали социал-утописты от СенСимона и Фурье во Франции, Оуэна в Англии до Маркса с Энгельсом
вГермании еще не значит, что взгляд на него не может быть пересмотрен. Тем более, что в том значении, котором ему придает наука, есть глубокий смысл. А в фантазиях господ утопистов смысла нет вовсе. Одним из доказательств чему может служить абсолютная нежизнеспособность СССР, — сказал Аристотель.
—Пример Китая убеждает меня в обратном. В том, что политическая и экономическая системы совершенно не связаны друг с другом,
— возразил Алексеев.
—Джентльмены, мы рискуем повторить ошибку историософов, которых упрекают в тенденциозности и одностороннем рассмотрении исторических фактов. Во избежание чего я предлагаю не зацикливаться на политике и экономике, а продолжить наш анализ эволюции других сторон общественного бытия, — прервал их полемику Черчилль.
— Кто рискнет взять на себя труд рассмотреть, в частности, такой важнейший его аспект, как право?