Материал: Givishvili_G_V_Ot_tiranii_k_demokratii_Evolyutsia_politicheskikh_institutov
7.1. Схема мировой истории |
353 |
|
|
тавшихся верными своему бродячему образу жизни, и «новаторов», избравших земледелие основой своего физического существования. Эволюция последних завершилась рождением цивилизации с жестко структурированным политическим институтом государства авторитарного типа. Одновременно и культура последнего обрела несколько иное лицо, заметно «приподнявшись» над культурой каменного века. Но она лишь приподнялась, так как ее дальнейшее развитие натолкнулось на мощное сопротивление образовавшейся вертикали власти. Ее кредо выражалось формулой — всякая инициатива снизу наказуема, поскольку угрожает господству автократии. Не удивительно, поэтому, что все известные истории авторитарные государства, пройдя фазу рождения и становления, неизменно останавливались в своем развитии и переходили, кто медленно, кто быстро, в фазу вырождения и деградации. История Древнего Египта до эпохи Птолемеев насчитывает 30 последовательно сменявших друг друга династий, ничем, по существу, не отличавшихся между собой в смысле политического устройства. А замена автохтонных династий чужеземными также не вносила в политическую структуру египетского общества каких-либо видимых глазу преобразований. Поэтому термины «регресс» и «застой» применительно к авторитарному типу власти я также вынужден включить в свой лексикон.
Революция, начатая Солоном, расколола теперь уже цивилизованный мир на «консерваторов» (условно — Восток) приверженцев традиционного образа правления, и «реформаторов» (условно — Запад), избравших демократию как альтернативную форму вертикали власти. Тем самым был создан прецедент, небывалый в истории. Он указал цивилизации путь, открытый для развития всех форм и проявлений политической активности общества. Ибо кредо демократии определялось максимой — всякая инициатива, направленная к всеобщему благу, приветствуется. С этого момента в мире начали параллельно существовать три эволюционные ветви (стадии) политической организации человеческого рода — архаичное общество, автократия и демократия. Между двумя последними немедленно началась конкуренция и холодная война, временами переходящая в «горячую» (первые из них — Греко-персидская и Пелопонесская войны). А их дальнейшие пути разошлись так далеко, что многие историки воспринимают события, происходившие на Западе и Востоке как совершенно независимые друг от друга. Независимые настолько, что ставится под сомнение целесообразность и даже возможность изучения всемирной истории как единого целого.
354 |
Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов |
|
|
Действительная трудность такого анализа состоит в том, что в отличие от Востока на Западе исторические подвижки затрагивали само основание власти, ее формы и сущность. Так, после 256 летнего существования института античной демократии, потерпевшей поражение в 338 г. до н. э., некое ее подобие можно было видеть в римской олигархической республике, в свою очередь раздавленной в 27 г. до н. э. С этого времени до конца V в. ее замещала Западная Римская империя, которая уступила натиску германцев и феодализма. Притом все эти, вытесняющие друг друга властные формы, казалось, не имеют между собой ничего общего. Революции в Швейцарии, Нидерландах, Англии и Франции, а также рождение США не только возродили идеалы демократии. Они придали ей более жизнеспособные и устойчивые формы, нежели античные. И вновь мир оказался расколот и подвергнут испытанию конкуренцией между консервативными и новаторскими тенденциями в политическом устройстве общества. Их противостояние в ХХ в. приняло крайне ожесточенный характер, едва не ввергший мир в ядерный апокалипсис во время Карибского кризиса. Сегодня же нам кажется, что будущее мира за демократией, коль скоро ей уже ничто и никто серьезно не угрожает. Но события 11 сентября 2001 г. открыли новую фазу холодной войны между силами, способствующими и противодействующими развитию, между новаторством и консерватизмом, между прошлым и будущим. Поэтому вновь возникает вопрос: останется ли демократия в XXI в. единственной формой государственного устройства, и мир, в этом смысле, вернется к единообразию, или нет. Вот, пожалуй, и все, чем можно в двух словах охарактеризовать эволюцию мировой политической системы, — завершил свой анализ Геродот.
—Каковы же хронологические рамки трех упомянутых Вами стадий? — задал вопрос Рузвельт.
—Неолитическая революция завершилась рождением первых цивилизаций 5–3 тысячи лет назад. Следовательно, таково время наступления второй, авторитарной стадии развития политических институтов. Античная демократия впервые заявила о себе в полный голос в 594 г. до н. э. и эту дату мы вправе принимать за начало третьей, демократической стадии мировой истории. А за начало возрождения этой стадии мировой истории я принимаю 1783–1789 гг. С этих пор до наших дней мы вновь видим одновременное существование трех стадиальных потоков. Но вот что важно. Чем ближе мы подходим к современности, тем сильнее проявляется тенденция к их взаимному сближению. Точнее говоря — к ассимиляции демократией двух своих предшественниц. Судя по скорости происходящих в мире изменений,
7.1. Схема мировой истории |
355 |
|
|
эта тенденция указывает на то, что в самом ближайшем будущем процесс ассимиляции благополучно завершится. И тогда, если взять за исходную точку архаичную эпоху, а за конечную — наше близкое будущее, то, казалось бы, между ними можно было бы провести гладкую восходящую линию. Однако хитроумная античная демократия разрушает этот линейный, точнее говоря — экспоненциальный ход истории. На нем появляется нечто вроде горба или возвышенности, сбивающей историков-систематизаторов с толку. Но рискну высказать предположение, что у современной демократии достаточно сил, чтобы не повторять судьбу своего античного предтечи.
—Сказанное внушает осторожный оптимизм. Следовательно, мы
спрезидентом Рузвельтом можем быть спокойны, и считать, что боролись за правое дело, что оно будет иметь продолжение. Правильно ли я понял Вас? — задал вопрос Черчилль.
—Правильно, — был ответ.
—Благодарю Вас, — заключил Черчилль.
—А как же китайский и исламский факторы? Вы сами упомянули об 11 сентября как о начале новой фазы мирового противостояния. Насколько оправдано предположение, что демократии удастся преодолеть эти бастионы, — спросил Алексеев, обращаясь к Геродоту с выражением сомнения в том, что получит утвердительный ответ.
—Резонный вопрос. Если бы Вы задали его историографу и историософу, то получили бы прямо противоположные ответы. Первый сказал бы, что это не дано знать никому. Второй выразился бы в том духе, что движение эволюции неумолимо, и это позволяет ему надеяться на благоприятный для демократии исход дела. Я же, поскольку считаю себя историком, воздержусь от суждения, пока не выскажутся все и, таким образом, динамика эволюции культуры в широком смысле не прояснится в деталях. Иначе говоря, я склонен оставаться оптимистом, но предпочитаю уточнить свою позицию на момент завершения дискуссии, — сказал Геродот.
—Это в Вашем праве, и мы должны его уважать. Кто теперь возьмется за анализ экономической истории мира? — задал вопрос Черчилль.
7.1.2. Экономические стадии
— Попробую я, если не будет возражений, — вызвался Аристотель. — Мой предшественник, помнится, говорил о параллелях в политическом мироустройстве. Я могу повторить почти то же самое о том, что касается хозяйственных отношений. Именно, что эпохе «упо-
356 |
Глава 7. Восток—Запад: подведение итогов |
|
|
рядоченной анархии» соответствует период сугубо присваивающего хозяйства. Эпохе автократии соответствует период авторитарного (административного, азиатского) способа производства (АСП) со строго вертикальными движениями продуктов производства и их распределения. Эпохе античной демократии — период аграрного рыночного производства и распределения в вертикальной и горизонтальной плоскостях. Возрождение демократии в Западной Европе сопровождалось возрождением рыночного хозяйства — экономики. Частная собственность — мощная движущая сила рыночных отношений не нашла себе место на Востоке. Но именно там же не развились такие специфические, генетически связанные с ней институты как аграрный античный капитализм, который историки-марксисты именуют рабовладельческой стадией, и феодализм36.
—Вы хотите сказать, что капитализм родился в эпоху античности? Но это же абсурд — возразил Алексеев.
—Странно: все признают, что демократия родилась в Аттике. Все признают также, что частная собственность и рыночные отношения родились и получили некоторое развитие в той же Аттике. И почему-то мало кто решается признать, что капитализм, который зиждется не на АСП, а на рыночной системе и частной собственности, также впервые увидел свет в Древней Греции. Абсурд — то, что этот факт упрямо отрицается. Вот поучительный пример инертности и заторможенности человеческого мышления, — сказал Аристотель. — К слову, замечу, что в Афинах раньше, чем в Англии и США осознали, что нормальные отношения между демократическим государством и рынком устанавливаются тогда, когда государство перестает считать себя «laissezfaire» и становится соучастником рынка. Когда оно расчищает пути для совершенствования рыночных отношений с помощью законодательства, налоговой системы, внятной фискальной политики и т. д. Когда оно не самоустраняется от решения экономических проблем, но и не указывает участникам рынка что, когда и как предпринимать, а лишь стимулирует их деловую активность в нужном ему направлении. Когда государство понимает, что инициатива принадлежит предпринимателю, «шкурой чувствующего» спрос и предложение, и обладающего достаточной смелостью, чтобы рисковать, вступая на скользкий путь товарно-денежных отношений. Поскольку, в отличие от пуганой вороны, его стремление приобрести постоянно преодолевает страх потери.
36 См.: Гивишвили Г. В. Эволюция рынка от древности до наших дней. Психология собственности. В печати.
7.1. Схема мировой истории |
357 |
|
|
Впрочем, пойдем дальше. Марксисты утверждают, что экономические реалии принуждают политиков предпринимать шаги навстречу им для более успешного функционирования производственных факторов. И в этом смысле, дескать, экономика «первична», представляя собой «базис», а политика «вторична», поскольку она есть только «надстройка». Это соотношение кажется им верным, когда они рассматривают частный пример взаимоотношения между государством и рынком Адама Смита, обладающим, в идеале, полной «свободой рук». Но вот обратный пример. На Востоке частная собственность никогда не обладала реальной силой, так как ее свободе препятствовали политические амбиции всех восточных правителей. Как следствие — там для рынка не находилось места вплоть до новейшего времени. И только под влиянием Запада на Востоке он обретает, наконец, «права гражданства», притом лишь в последние десятилетия. Следовательно, тысячелетиями его «базисом» была политика, а «надстройкой» — общественное хозяйство. И развитие последнего было парализовано крайним консерватизмом его политической системы. Тут все предельно ясно. Это позволяет нам синхронизировать обе эволюции — хозяйственную и политическую. Иначе говоря, нам следует согласиться с тем, что политические и хозяйственные реалии настолько тесно переплетены между собой, что их исторические судьбы невозможно рассматривать изолированно друг от друга. Так как инициатором преобразований в одних случаях выступают политические реалии, в других — экономические. Меня лишь поражает то, как мало специалистов придает значение этой прямо таки кричащей связи двух фундаментальных составляющих общественного бытия. Я приписываю этот факт банальной инерции мышления.
Теперь перейдем к тому, чтобы дать определения всем трем главным этапам хозяйственного развития человечества. Что касается периода присваивающего хозяйства, то я соглашусь с господином Руссо: нет причин отказываться от предложенного им термина коммунизм. С высшей стадией развития хозяйственных отношений, связанной с частной собственностью и рынком, тоже как будто все ясно. Никто, я полагаю, не будет протестовать против того, чтобы именовать его капитализмом. Но тут требуется уточнение. Как быть с эпохами Империи и феодализма, которые никак не вписываются в рамки капитализма. Не можем же мы игнорировать почти двух тысячелетний промежуток истории Западной Европы. На это я могу сказать следующее. Обе эти эпохи признавали частную собственность и рынок, разумеется, в уродливых, задавленных властью автократии, но все же не совершенно исключенных из общественных отношений формах. Весомость роли и