48 |
Глава 1. Прелюдия власти |
|
|
кает эффект истинной социальности, или эусоциальности, если я правильно запомнил этот термин. Во взаимодействии с резко возросшим значением ролей колдуна (теперь уже жреца) и военного вождя этот эффект или инстинкт подготовил почву для окончательного формирования в сообществах иерархии, неравенства и публичной власти. Так в человеческом обществе, с «похоронами» первобытной демократии, возродились черты поведения, свойственные общественным животным. Причем, не приматам, а насекомым — муравьям, пчелам, термитам. Ибо теперь у человека появились свои колонии, свои «матки» и рабы, доминирование и территориальность, одним словом все то, что отличает особенности взаимодействий между собой и внешним миром колониальных существ.
Если же говорить о психологической доминанте новых земледельческих сообществ, то она, разумеется, также не могла не измениться. И, действительно, с утратой демократических традиций аграрии приобрели совершенно женский, т. е. коллективистский тип характера. Это может показаться странным, так как авторитарная структура общества, казалось бы, предполагает преобладание мужского начала, реализующегося в фигуре царя, вождя, жреца, а также в существовании полупрофессиональной или профессиональной касты военных. Однако элита «по определению» представляет собой лишь малую часть любого общества, какие-то единицы процентов. Тем более в земледельческих сообществах численность элиты составляла очень мало заметное меньшинство. Поэтому, если брать такие сообщества в целом, то окажется, что доминирующий психологический тип в них определялся огромным численным преобладанием рядовых земледельцев. А каков, можно предполагать, был психологический тип обобщенного древнего земледельца?
Он слишком хорошо знал, насколько он был зависим от капризов погоды и алчности соседей, следовательно, — от воли жреца и вождя, в особенности, если вождь и жрец соединялись в едином лице. У него также не было и тени сомнения в том, что собственными слабыми силами ему не справиться с постоянно подстерегающими его невзгодами и грозящими ему опасностями. Следовательно, он должен был искать покровительства у сильных мира сего, реальных или мнимых, а также у себе подобных, объединенных в коллективы. Он и прежде не противопоставлял себя коллективу, хотя и оставлял за собой право на индивидуальность. Теперь же он был готов полностью растворить свою индивидуальность в своем сообществе, чтобы не выделяться, поскольку это казалось уже опасным. Вот как, я думаю, мужчина-охотник, готовый отдать отпор всякому, покушавшемуся на его честь и достоинство,
1.3. Ближайшие последствия неолитической революции |
49 |
|
|
превратившись в земледельца, стал проявлять готовность подчиняться всякому, кто мог посулить ему защиту и выражал согласие оградить его от жизненных бедствий. А такое поведение свойственно, главным образом, женщине всюду и во все времена. Приручив растения и животных, человек заодно приручил самого себя к послушанию и покорности силам, возвысившимся над ним в процессе доместикации. Вот, в сущности, то, что пришло мне в голову, и с чем я был рад с вами поделиться. Благодарю за внимание, и пусть кто-нибудь продолжит эту эстафету, если у него есть, что сказать, — завершил Юнг свое повествование.
—Уважаемый профессор, оправдано ли будет мое предположение
отом, что согласно Вашей концепции человечество в процессе неолитической революции перешло от, образно говоря, одиночного образа жизни к коллективному? — задал вопрос Лоренц.
—Ну, это сказано слишком образно, так как, по-видимому, человек как вид никогда не вел строго одиночный и даже парный (мужчина
— женщина) образ жизни. Причина проста: у первобытной женщины, в отличие от современной, не было никакой возможности рожать и воспитывать потомство в одиночестве. Это было крайне затруднительно даже в паре с одним мужчиной, так как степень свободы передвижения и поиска пищи парной семьи в периоды кормления младенцев и малышей крайне ограничены. Поэтому, вероятно, корректней было бы говорить о клановом образе жизни, которую вел первобытный человек. С другой стороны, та минимальная индивидуальная дистанция, на которую Вы же и ссылались, и на которую первобытный мужчина подпускал к себе даже своего сородича — мужчину, была все достаточно велика, чтобы не считать клан колониальной структурой. Ему — клану для этого не хватало организации, иерархии и разделения труда. То есть, он представлял собой, как очень удачно выразился профессор Эванс-Причард, упорядоченную анархию. Таким образом, если мы хотим определить, как изменился образ жизни человека в процессе неолитической революции, то, пожалуй, ближе к истине будет предположение, что он сделал большой шаг в направлении от кланового существования к колониальному, — ответил Юнг.
—Вы говорили об инстинкте социальности у человека, что он возник, в сущности, за несколько тысяч лет в процессе неолитической революции. Существуют ли какие либо прямые данные наблюдений столь высокой степени пластичности у столь консервативного и инерционного механизма, как инстинкт? Который, как Вы утверждаете, с одной стороны обходится без обдумывания и понимания того, что мы делаем, с другой — может усиливаться или ослабляться за крайне ма-
50 |
Глава 1. Прелюдия власти |
|
|
лые, с геологической точки зрения, интервалы времени, — скептически заметил Лоренц.
—Один из примеров привели Вы сами, когда говорили об альпийских коровах, которые резко меняют свое поведение, переходя от стойлового содержания к летним пастбищам. А разве их поведение не определяется инстинктами на 99 %? — ответил Юнг.
—Одного примера или эксперимента достаточно, чтобы опровергнуть теорию, но недостаточно, чтобы ее подтвердить. Впрочем, Вы меня убедили. Я бы и сам, если подумать, мог бы сослаться и на многие другие случаи, подтверждающие ваши слова — согласно улыбнулся Лоренц.
—Если нет больше вопросов к господину Юнгу, у меня есть вопрос ко всем собравшимся — кто бы хотел дополнить выступавших и высказать свои соображения? — обратился к присутствующим Рузвельт.
—Пожалуй, я могу добавить несколько слов к сказанному, — сказал поднимаясь Дюркгейм.
—Прекрасно, профессор Эмиль Дюркгейм, светило в области философии и антропологии, прошу Вас — представил его Рузвельт.
—Тут описывали палеонтологического человека как могущественного и победоносного охотника, которому неведомы страх, сомнения и зависимость от кого бы то ни было. На самом деле этот портрет несколько чрезмерно героизирован, — сказал Дюркгейм, глядя вдаль поверх присутствующих. — Он прекрасно знал, что такое страх. Но парадокс в том, что он страшился не чего-то материального, того, что было видимо, слышимо и осязаемо, а как раз того, что не могло быть ощущаемо. Он панически и безотчетно боялся злых духов, чар, порчи, привидений и всего того, что выходило за горизонт его понимания. Страх свойствен любому живому существу. И, по-видимому, он остается самым сильным связующим звеном между человеком и природой.
Второе преувеличение, касающееся первобытного охотника: он вовсе не был той яркой индивидуальностью, которой его пытались представить. Напротив, его поведение, по которому обычно и судят о степени индивидуальности и зрелости человека, было абсолютно предсказуемым, когда дело касалось обычных вещей и знакомых ситуаций. Потому что его жёстко контролировали традиции, архетипы, о которых говорил доктор Юнг, и стереотипы коллективного сознания. Но оно, его поведение, становилось совершенно неадекватным и непредсказуемым, едва он сталкивался с чем-либо новым, неожиданным или необычным. Когда его сознание «выскакивало из обоймы».
1.3. Ближайшие последствия неолитической революции |
51 |
|
|
Сознание современного человека, как я показал ранее, определяется индивидуальными и коллективными представлениями. Вторые независимы от индивидов и являются внешними по отношению к их индивидуальным сознаниям. Они все без исключения навязываются индивиду извне, что хорошо показывают такие наиболее характерные проявления коллективной жизни, как религиозные обряды, верования и культы, правила морали, бесчисленные правовые предписания и т. п. Тем не менее, у современного человека существует огромная область индивидуального сознания, сформированная культурой — воспитанием, образованием, чтением, контактами с окружающими, а также, разумеется, его собственными психическими задатками. Имея дело с современным человеком, вы всегда рассчитываете на адекватность его действий и поступков, лежащих в тех или иных границах разумного. Эти границы определяются не только господствующими в данной среде коллективными представлениями, но и его индивидуальным сознанием и психикой. А в разнообразных вариациях его действий и поступков, лежащих в пределах этих границ, как раз и проявляется индивидуальность каждого человека. Но в голове первобытного охотника индивидуальное сознание почти полностью отсутствует. Он действует либо по трафарету, либо поражая своей алогичностью. Потому что его культура до крайности примитивна. И этот чрезвычайно низкий уровень его культуры определяет то плачевное состояние его индивидуального сознания, которое не позволяет считаться с ним, как с личностью.
Вы можете спросить меня: какую роль играли и продолжают играть коллективные представления, коль скоро они не имели и не имеют практически никакого отношения к материальной действительности? Классики этнологии (тут Дюркгейм покосился на Тайлора и Фрэзера) утверждали, будто с их помощью человек искал «объяснения» явлениям окружающего мира. На самом деле он пытался объяснить эти явления не столько с помощью логики и рациональных суждений, сколько, как показал мой выдающийся коллега Люсьен Леви-Брюль, посредством синкретического единства мистики, эмоций и аффектов. Поэтому мой собственный ответ на поставленный выше вопрос звучит так: коллективные представления служат культурным «клеем», призванным консолидировать те или иные сообщества. Дело в том, что кровнородственные связи были слишком слабы, чтобы удерживать сообщества от распада даже тогда, когда численность их членов не превышала сотню-другую человек. Профессор Эванс-Причард привел нам красочные примеры постоянных ссор между нилотами из одной и той же деревни из-за девушек и скота. Из опыта австралийских аборигенов так-
52 |
Глава 1. Прелюдия власти |
|
|
же хорошо известно, сколько кровопролитий совершалось даже между близкими родственниками из-за женщин. Следовательно, требовался какой-то иной, мощный механизм связи между членами сообществ, чтобы они могли сохранять свою целостность. А она была необходима для нормального существования рода человеческого, нуждающегося в защите подрастающих поколений, по крайней мере, в течение десяти
— пятнадцати лет. Культурные традиции, сколь бы абсурдно они порой не выглядели, и явили собой ту силу, которая смогла стать гораздо более эффективным эквивалентом или альтернативой кровнородственным связям. Кроме того, не забудем добавить сюда еще и упоминавшийся выше социальный инстинкт. Эта пара — культурные
традиции плюс социальный инстинкт — составила движущую силу
формирования того, что профессор Юнг назвал колониальным способом существования. Вот и все, что я хотел добавить к сказанному, — заключил Дюркгейм, еще раз оглядываясь поверх присутствующих.
—Как Вы полагаете, профессор, каково было влияние коллективных представлений на формирование властных структур? — задал вопрос Рузвельт.
—Я думаю, самое непосредственное, так как колдун-жрец, а впоследствии и вождь-царь нуждались в легитимизации своей власти, каковую они могли получить при наличии представлений о некоей невидимой верховной власти, или множестве властей, царящих над видимым миром. Без их посредничества всякая реальная власть над соплеменниками была бы слишком неустойчивой и даже рискованной, как показал нам профессор Фрэзер — был ответ.
—Благодарю Вас, профессор Дюркгейм. И коль скоро уже было упомянуто имя профессора Джеймса Джорджа Фрэзера, человека необыкновенной эрудиции, попросим же его просветить нас насчет процесса зарождения власти.
1.4.Власть в руках, дрожащих от вожделения
—Благодарю за комплемент, г-н президент, — сказал Фрэзер. — Я, в свою очередь, буду рад поделиться со слушателями своими соображениями. Но должен предупредить: я не претендую на абсолютную объективность сложившейся у меня концепции. Причина моей осторожности состоит в следующем. Биологи изучают поведенческие аспекты, установившиеся миллионы лет назад, то есть принявшие форму инстинктов различных устоявшихся видов животных. Их можно наблюдать в их естественной среде, без опасения внести непоправимые