1.4. Власть в руках, дрожащих от вожделения |
53 |
|
|
изменения в их «характеры». С ними можно даже экспериментировать, заведомо зная, что последствия экспериментов никак не скажутся на их поведении при возвращении в их среду обитания. Иначе говоря, биологи имеют дело с, фактически, стабильным пространственновидовым разнообразием поведения, эволюционировавшим на протяжении очень длительных промежутков времени.
Мы, этнологи, поставлены в более сложное положение. Объекты нашего изучения — духовная культура и коллективные представления первобытной эпохи. Они, во-первых, сложились всего несколько тысячелетий назад, во-вторых, имеют свойство быстро и необратимо меняться при малейшем соприкосновении с представителями современной цивилизации. А нравы и обычаи народов уже сошедших со сцены мировой истории, известны нам со слов очевидцев, слишком часто, к сожалению, бывших либо тенденциозно к ним настроенными, либо просто невежественными. Хуже того, нам совершенно неведом интел- лектуально-духовный фон, на котором возникали первые (первичные) цивилизации мира — Египетская, Месопотамская, Китайская и Индийская в Старом свете и предшественница майянской и инкская — в Новом. Так как тогда еще не существовало ни наблюдателейэтнологов, ни письменности, которая могла бы зафиксировать нюансы их мировоззрения, в том числе, относящиеся к вопросам формировавшихся в ту пору институтов власти. То, что этот фон отличался от представлений, господствующих у современных народов, которых мы условно называем отсталыми, сомнений не вызывает. Иначе бы просто не образовалась та огромная мировоззренческая пропасть, которая пролегает между ними — обитателями тропических джунглей или буша, и нами — жителями городов. Поэтому крайне трудно делать сопоставления и обобщения, из которых можно выводить универсальные закономерности формирования властной иерархии и государственных механизмов — велик риск принять желаемое за действительное, теоретическую модель за реальность. Очень возможно, что чего-то всеобщего вовсе не существовало, и каждая первичная цивилизация выстраивала пирамиду своей государственности в соответствии со своими частными, нам не ведомыми традициями и поверьями. А их «варварские» окружения, в свою очередь, образовывали свои вторичные, третичные и так далее цивилизации ориентируясь на своих ушедших вперед соседей. Так что остается неясным, насколько объективны наши суждения о столь пластичном и подвижном феномене, интерес к которому собрал вас сегодня здесь. Тем не менее, к настоящему времени сложились две основные теории или гипотезы, как вам будет угодно, которые освещают прошлое с альтернативных позиций. И,
54 |
Глава 1. Прелюдия власти |
|
|
чтобы не злоупотреблять вашим терпением, предваряя свое сообщение столь пространным введением, я перейду к их рассмотрению.
Прежде всего, я коснусь так называемой «материалистической» концепции, к которой, признаюсь, отношусь скептически. В чем ее суть? В утверждении, состоящем в том, что светская и духовная власти произошли независимо друг от друга. При этом механизмов или путей формирования светской власти, якобы, было множество. Преобладающий был связан с войной и насилием. (Поэтому эту концепцию можно рассматривать как «теорию насилия»). Среди несколько второстепенных, экзотических указывают на аристократический и плутократический способы организации власти, на тайные мужские союзы и об- щинно-кастовые образования как на ее предтечи. Военный путь генезиса власти объясняют резко возросшей частотой межплеменных конфликтов и столкновений, вызвавшей рост значимости и полномочий военных предводителей. Создав особую, специализированную касту (дружину), они оттеснили прежних племенных вождей на задний план, и со временем образовывали форму власти, известную как военная демократия. Однако позже главари воителей сконцентрировали всю полноту власти в своих руках, породив известное из истории единоличное правление — деспотию. И вот, дескать, уже после окончательного оформления светской власти такого рода, она стала нуждаться в идеологической поддержке, более постоянной и надежной, чем голое насилие. Эту поддержку будто бы дала ей религия.
Против этой теории есть два возражения. Первое — привлекать для защиты духовную власть, значит признавать ее сильнее и привлекательней светской власти. Но тогда колдун или жрец должен обладать фактической властью, превышающей власть военного предводителявождя. Вследствие чего становится неясным, почему он оказывает поддержку более слабому, менее авторитетному, вместо того, чтобы самому занять престижное место единоличного вождя? И куда делась конкуренция за этот престиж, которая, как мы узнали сегодня, существует уже у животных? То есть задолго до «резко возросшей частоты военных конфликтов». Куда делась шимпанзе с ее гремящей банкой? Правда, в защиту этого тезиса привлекают комплекс представлений, якобы связанных с культом вождей, существовавшим у первобытного человека. Но в этом случае телега ставится впереди лошади: сначала появляется культ вождей-царей, и лишь потом сами вожди-цари, спекулирующие этим культом, что абсурдно. Второе мое возражение сводится к тому, что мышление человека палеолита — древнекаменного века было сугубо синкретично. Это значит, что самый глубинный пласт верований, который мы называем гилозоизмом, не отделял «жи-
1.4. Власть в руках, дрожащих от вожделения |
55 |
|
|
вого» от «неживого», материальное от духовного, поскольку все, что окружало его в природе, на его взгляд кипело жизнью. Живыми представлялись даже камни и деревья, ветер и воды, в не только животные, птицы и рыбы. Я придерживаюсь взгляда, согласно которому гилозоизм предшествовал анимизму, блестящим анализом которого мы обязаны сэру Эдуарду Тайлеру. (Но сказать — когда и при каких обстоятельствах анимизм потеснил гилозоизм невозможно. Не видно никаких явных и бесспорных временных границ начала искусственного расчленения всего сущего на материальное и духовное начала, как это делает анимизм. Можно лишь предположить, что к идее этого разделения пришли в связи с погребальными и промысловыми обрядами, то есть с противопоставления жизни и смерти, человека и животного. Что произошло очень давно. И, следовательно, «возраст» анимизма мало чем уступает «возрасту» гилозоизма).
Будучи гилозоистом, палеолитический человек верил в магию, то есть в свою способность управлять различными стихиями и потусторонними силами, при условии знания нужного подхода к ним и владения секретами соответствующих ритуалов и заклинаний. Поэтому и военные успехи не могли не приписываться тому, кто умел привлечь на свою сторону эти силы, и с их помощью одолевать врага. Человеку, лишенному способности влиять на них, по их представлениям, не было дано управлять и людьми. Поэтому всякий, кто претендовал на единоличную власть, должен был обладать не столько физическими, сколько психическими способностями альфа-лидера, проявляющимися во время, как войны, так и мира. Он должен был быть универсалом и первым во всех делах, связанных с жизнью его рода и далее племени.
Указанные соображения лежат в основе моей концепции происхождения верховной власти, которую разделяет, мне приятно это сообщить, большинство исследователей данного вопроса. Ее стержень составляет идея о том, что самые первоначальные, архаичные формы этой власти носили отчетливо выраженный синкретический характер. Иначе говоря, она представляла собой нечто целостное, не расчлененное на светский и сакральный составляющие. А формальная автономизация и взаимное расхождение ее двух ветвей происходили лишь с течением времени, в процессе «разделения труда» между ними. Но это «разделение труда» дополнялось еще одним пунктом. Он имел отношение к необыкновенно сильному развитию чувства властолюбия, доходящему чуть ли не до извращения, возникавшего у некоторых людей. Сила этого чувства далеко превосходила аналоги, наблюдающиеся у общественных млекопитающих, в том числе, у приматов. Я мог бы проиллюстрировать сказанное тысячами примеров того, как жадно и
56 |
Глава 1. Прелюдия власти |
|
|
фанатично домогались власти некоторые особы периода формирования государства и его институтов, но приведу лишь несколько из них. (Говоря об этих «особах», я имею в виду психологический тип людей, сходный с тем, который у животных уважаемые Лоренц и Тинберген определяют как присущий доминантным альфа-особям. Мне кажется, что параллели между ними очевидны). Но вернемся к нашим примерам.
Вчастности, я сошлюсь на праздник Великого жертвоприношения, который устраивал вплоть до 1743 г. Саморин — правитель индийского города Каликут, что на Малабарском берегу. По окончании празднества четверым из гостей, претендентам на корону Саморина, предоставлялась возможность совершить вылазку, которую трудно назвать даже безумной. Представьте себе шансы горстки смертников, надеющихся мечами и копьями проложить себе путь к шатру правителя, окруженному 30–40 тысячью вооруженных телохранителей. Наградой оставшемуся в живых претенденту мог быть царствующий престол, который он занимал, убив Санторина. Самое поразительное заключается в том, что всегда находилось несколько камикадзе или шахидов, как принято выражаться сегодня, готовых идти на гарантированную гибель. Может быть, вы скажете, что они умирали даже не ради призрачной короны, а чтобы продемонстрировать свою неустрашимую доблесть? Возможно, но это жертвоприношение было настолько бессмысленным, что не удостаивалось не то, чтобы славы, но даже известности — имена погибших оставались ведомы только их близким. На Малабаре существовали и другие, выходящие за здравый смысл традиции престолонаследия. Одна из них называлась «власть, купленная ценой отсечения головы». Желавший овладеть ею наделялся высшей деспотической властью на 5 лет. По истечении этого срока временному правителю при большом стечении местных жителей отрубали голову и подбрасывали ее. Тот, кому удавалось поймать ее, назначался правителем на следующий пятилетний срок. И, представьте себе, претендентов на отсроченную на несколько лет казнь хватало всегда.
ВБенгалии не дожидались 12 лет: царем там признавали всякого, кто, убив своего предшественника, занимал его трон. Ибо бенгальцы любили повторять: «Мы верны трону, и всякому, кто его занимает». Поэтому быть царем у них значило ежедневно рисковать жизнью. Но ничто не останавливало охотников до власти. Еще более устрашающий порядок престолонаследия был принят в маленьком княжестве Пассиер на северном побережье острова Суматра. Время от времени подданные царька принимались толпами ходить по улицам города, громко
1.4. Власть в руках, дрожащих от вожделения |
57 |
|
|
выкрикивая роковые слова: «Царь должен умереть!» Как только они достигали ушей окружения царька, один из родственников наносил ему смертельный удар. Сразу же после убийства он усаживался на трон и, если ему удавалось удержать его в своих руках на протяжении одного дня, считался законным правителем. Однажды за один единственный день со ступеней трона на пыльный эшафот один за другим ступили три незадачливых претендента. Вот какова бывала сила желания власти, толкавшая их на почти верную смерть. Пережиток обычая умерщвления вождя в конце каждого года долго сохранялся на Гавайских островах. Назывался он праздником Макагити, и почитался вплоть до правления Камехамехи, объединившего к 1780 г. под своей властью почти весь архипелаг. Смысл праздника состоял в том, что царек в пышном убранстве должен был сесть в лодку и грести вдоль берега. А во время высадки на берегу его поджидал самый сильный и опытный воин, который метал в него копье с расстояния примерно в тридцать шагов. Царек же должен был поймать копье рукой, иначе оно неминуемо пронзило бы его. Для чего требовались незаурядная физическая сила, ловкость и реакция. Но властолюбие, как правило, превозмогало страх лишиться жизни. И уж совершенно абсурдный обычай имел место до конца XIX в. в Нгойо, одной из областей древнего конголезского царства. Согласно ему вождь, надевший на голову корону, неизменно умерщвлялся в ночь после коронации. Последним, кому принадлежало право на престол, был вождь племени мусуронго, но ни он, никто другой так и не занял его. Не нашлось никого, кто бы решился заплатить жизнью за несколько часов пребывания на троне Нгойо: уж слишком скоротечным показалось это наслаждение властью даже самому отчаянному и тщеславному претенденту.
Чем объяснить столь странные обычаи, по-видимому, широко распространенные в доисторическую эпоху, и дошедшие до нашего времени как редкие реликты? Очевидно, убеждением, господствовавшим среди первобытных народов в том, что сохранность мира и их собственная безопасность находятся в зависимости от правителей — воплощений божеств, обладавших некими сверхъестественными силами. Поэтому они были крайне заинтересованы в том, чтобы ревностно заботиться о таких людях. Но никакая забота и никакие предосторожности не могут оградить человека от старости и кончины. Дух умирающего от болезни богочеловека, несомненно, покидает его тело на последней стадии дряхлости и бессилия. В таком ослабленном состоянии он и в новой телесной оболочке сможет влачить лишь жалкое существование. Предавая богочеловека смерти, доисторические люди выигрывали в двух отношениях. Во-первых, они перехватывали его душу и