Материал: Best_D_Voyna_i_pravo_posle_1945_g_2010-1

Entr’acte

В этой книге нет нужды углубляться в вопрос о том, в какой степени это положение сложилось (как утверждают одни) из-за жерновов колониального прошлого, оставшихся висеть на шее у этих стран, искусственности большинства государственных границ и искажающего давления неоимпериализма или же (как утверждают другие) из-за глупостей и преступлений правителей и революционных «партий авангарда», слабости и несостоятельности администраций, а также общей политической неопытности и некомпетентности. Каковы бы ни были причины, печальный факт состоит в том, что было очень мало новых «государств-наций», революционизировавших карту мира и Генеральную Ассамблею ООН, которые после обретения ими независимости не столкнулись с внутренним насилием в той или иной форме, в некоторых случаях приводившим в состояние первобытной анархии. Мир узнал, например, что такое военные coups d’etat*, которые следуют за гражданскими распрями и зачастую, в свою очередь, провоцируют еще большие распри; восстания и гражданские войны, поддерживаемые вооруженными группировками, сопротивляющимися новому порядку, а иногда еще и внешними интересами, и в большинстве случаев подпитываемые тлеющей с незапамятных времен завистью, расовой ненавистью, религиозной неприязнью и (особенно в Африке и Юго-Восточной Азии) взаимной племенной и клановой враждой; гражданские войны, такие как в Нигерии и Пакистане в конце 60-х годов, в Эфиопии начиная с 70-х и в Судане начиная с 80-х. К этому перечню зол, с которыми столкнулись новые государства, можно добавить аналогичный перечень крахов социального порядка с аналогичными же последствиями в старых государствах — революции и контрреволюции, военные coups и хунты по всей Латинской Америке, гипернационалистические террористические повстанческие движения, подобные тем, которые действуют в Северной Ирландии и баскских районах Испании, непрекращающиеся гражданские войны, такие как в Колумбии, Перу, Гватемале (где они явно приобретают черты геноцида), на Филиппинах, в Афганистане, а совсем недавно — в Югославии, где распад страны сопровождался волной чудовищного насилия. Таков почти полный перечень

*Государственные перевороты (фр.). — Ред.

341

Часть II. Реконструкция законов войны, 1945—1950 гг.

основных типов и стилей вооруженных конфликтов, имеющих место в мире. Почти полный, хотя и не совсем.

Нам остается перечислить еще четыре грани современного конфликта, которые, по-видимому, составляют особые категории и относятся исключительно к нашему, послевоенному времени.

Во-первых, доступность оружия, причем не только старых видов, а сложного (хотя и не обязательно дорогого) современного оружия, такого как автоматы, бризантные взрывчатые вещества и мины. Хорошо управляемые, социально сплоченные и географически компактные государства с эффективной системой охраны порядка оказались в состоянии более или менее успешно сдерживать этот смертоносный поток, но другие, история или природа которых не столь благоприятны, попросту утонули в нем. Например, известно о том, что по всему миру рассеяны по меньшей мере пятьдесят миллионов автоматов Калашникова. Было даже выдвинуто предположение, что ни одна мыслимая мера международной помощи или интервенции не дала бы больше для наведения порядка, например, в Африке, чем предложение со стороны, например, некой комиссии, созданной при ООН, заплатить по пятьдесят долларов США за каждый сданный «калашников» (сумма, смехотворная где-нибудь в штате Миссури, но она может оказаться привлекательной в Мозамбике). Я считаю весьма значительным тот факт, что, когда я в начале 90-х годов работал над первым вариантом этого абзаца, в течение одной недели я не менее четырех раз наткнулся в газетах и в телевизионных новостях на упоминание о вспышках этой смертоносной эпидемии: в ЮАР, Либерии, Панаме и Колумбии. Через несколько недель один мой коллега, который знает намного больше об Азии, чем я, рассказал мне, что у борцов за независимость Кашмира есть гимн, озаглавленный словом «Калашников». Оружейное лобби постоянно рассказывает нам, что простое владение оружием не может превратить мужчину или (как современный опыт требует от нас добавить) мальчика в убийцу, но нет никакого сомнения, что там, где склонность убивать в силу многих причин является обычным явлением, доступность оружия способствует многократному росту случаев убийств.

342

Entr’acte

Во-вторых, террор и терроризм, безусловно, добавили опасные зубья на клинок современного конфликта. Но не так-то просто определить, что именно представляет собой это дополнение. Эти слова часто неправильно понимают и злоупотребляют ими. Крик «Терроризм!» сам по себе может значить и очень много, и очень мало. Образцом реакции разумного человека на этот возглас могут служить слова Фрица Калсховена (который вдобавок является еще и выдающимся юристом), когда на форуме Американского общества юристов-международников в 1985 г. он сказал: «Я знаком с тем, как применяется этот термин полицией, средствами массовой информации или даже юристами в их публикациях, и нередко я могу довольно точно догадаться, какое впечатление хотел произвести тот, кто его использовал. Но сказанное вовсе не означает, что я смог бы связать этот термин с конкретным юридическим понятием»7. На деле слово «террорист!», как и слово «зверство!», стало охотно используемой общественными лидерами и манипуляторами стандартной реакцией на акты насилия, осуществленные невидимыми врагами или «другой стороной» (никогда своей собственной!),

иочень печально, что однобокость и неизбирательность применения этого термина затушевывает различия между тем, что объективно и повсеместно может быть признано терроризмом,

итем, что почему-либо соблазнительно или удобно заклеймить как терроризм.

Более того, эта односторонность приобрела в данном случае особый политический оттенок: когда обсуждаются внутренние конфликты, современное ухо привыкло к употреблению слова «террорист» применительно к людям, находящимся в конфликте с правительством, а не к тем, кто выполняет распоряжения правительства. Этот дисбаланс объясняется чисто историческими причинами. Он восходит к тем временам, когда политическая теория в целом была склонна отрицать, что государство может сделать что-то неправильно, а государства радовались, слыша это. В эпоху Устава ООН и международных правовых актов в сфере прав человека эта точка зрения является очевидным образом несостоятельной. В эпоху Ленина и Муссолини, Сталина и Гитлера, Мао Цзедуна и Пол

7The 1985 Proceedings of the American Society for International Law, 114—118 at 117.

343

Часть II. Реконструкция законов войны, 1945—1950 гг.

Пота, а также очень многих недавних и — увы! — нынешних, ставших притчей во языцех режимов в Латинской Америке, Африке, Юго-Восточной Европе и Азии стало совершенно ясно, что террор, осуществляемый методами, которые с полным основанием можно назвать террористическими (содержание под стражей без суда, пытки, преследования членов семьи, «исчезновения» и т.д.), может быть основным и постоянным инструментом государственной власти. Только обычай и привычка не дают повсеместно это признать. Однако сила привычки такова, что большая часть последующей дискуссии в том, что касается внутренних конфликтов, будет вестись в терминах терроризма тех видов, в которых обычно обвиняют повстанцев и участников сопротивления, выступающих против государства.

Тогда как же определить этот аспект современного вооруженного конфликта и как идентифицировать сущность терроризма, по поводу которого большинство из нас уверено, подобно профессору Калсховену, что «узнает его при встрече»? Столь много авторов предпринимали такие попытки, что, я думаю, стоит попытаться еще раз. Предполагается, что сущность терроризма можно определить тремя взаимосвязанными характеристиками. Первая состоит в том, что терроризм посылает сигналы, что не является обычной преступностью, поскольку исполнители террористических актов — убийцы, организаторы взрывов, похитители людей, вымогатели и прочие — провозглашают политическую цель, которая сама по себе может и не быть очевидно неразумной. Вторая характеристика состоит в том, что жертвы террора и их политические представители, со своей стороны, настаивают на том, что он на самом деле представляет собой обычную преступность — или, скорее, необычную преступность, — поскольку он выходит за рамки признаваемых ими кодексов поведения в политике и в законных (т.е. политически оправданных) вооруженных конфликтах. Третья характеристика вытекает из второй и состоит в том, что исполнители террористических актов неуловимы и невидимы и, по определению находясь за рамками общепринятого политического процесса, они и должны оставаться невидимыми. Но это заведомо вызывающее подозрения обстоятельство само по себе не означает, что они должны быть подвергнуты полному осуждению или что все их действия

344

Entr’acte

в равной степени есть проявления недифференцированного зла. Террористические акты могут быть преступлениями в квадрате, но они обладают той же характеристикой, что

иобычные преступления, которая состоит в том, что некоторые из них хуже, чем другие. Взорвать генерала в его собственной постели — акт, который в определенных политических обстоятельствах может быть злодейским, но взорвать его маленькую дочь, мирно спящую в своей постели, — акт запредельного злодейства при любых обстоятельствах, хотя, конечно, всегда найдутся террористы, достаточно жестокие или безумные, которые могут найти оправдания даже этому. Всеобщее осуждение в буквальном смысле слова просто недостижимо (по причинам, рассматриваемым в следующем абзаце). Но я разделяю мнение профессора Калсховена (процитированное выше), что, когда слышишь, как употребляют это слово, всегда знаешь, что имеется в виду,

ичто в осуждаемом акте обычно есть нечто такое, что должно вызвать всеобщее осуждение. Что же это?

Практически повсеместно принято считать, что сущность терроризма состоит в том, что его жертвами (неважно, в силу намерения или случайности) являются лица, имеющие мало отношения или даже совершенно не имеющие отношения к разработке или проведению политики, которая не нравится исполнителям актов насилия. Это довольно выспренное

итяжеловесное определение, и я готов признать свою вину за это, тем не менее есть веские причины не использовать обычные определения, такие как «невинные», «нонкомбатанты»

и«нейтралы». Эти слова, к сожалению, не имеют единого общепринятого значения. Необходимо отметить, что в воспламененном — или, наоборот, холодном — уме абсолютного террориста, если только он или она не относится к категории неразмышляющих патологических убийц, на самом деле может существовать своего рода маниакальная рациональность, в соответствии с которой почти каждый может быть сделан представителем воображаемого врага. Некоторые доктринальные системы настолько непримиримые и тяготеющие к солипсизму, что даже самый экуменистический плюрализм не в состоянии их вместить. Например, крайние коммунисты и анархисты смыкаются с крайними антикоммунистами в убеждении самих себя в том, что представители класса, который они воспринимают в качестве враж-

345