Материал: Best_D_Voyna_i_pravo_posle_1945_g_2010-1

Entr’acte

ялись их инициаторы, и именно в том направлении, в котором они хотели. Идея осуждения и наказания врагов, совершивших преступления, утратила большую часть своей привлекательности, когда враги стали союзниками. Универсальные права человека приняли менее привлекательный оттенок, когда пришло время переходить от риторики к делу и добиться не только их одобрения, но и претворения в жизнь. Изменения в законах о войне, которые были готовы порекомендовать профессиональные юристы и военные эксперты в 1947 г., не совпадали с теми, на которые должны были согласиться дипломаты в 1949 г. согласно полученным ими инструкциям. Тем не менее достижения в совокупности были существенными. Международное гуманитарное право (именно такое внушающее надежду название оно должно было вскоре получить) в 1950 г. находилось в лучшем состоянии, чем в 1945 г., несмотря на то что в нем отсутствовали некоторые важные элементы, а другие были обращены в прошлое. Теперь предстояло выяснить, как наш раздираемый войнами мир уживется с гуманитарным правом и как в этом мире будет воспринята его целительная забота.

ООН и ее Устав составляли каркас и ткань того навеса, под которым предстояло разрешать эти вопросы, но необходимо сразу отметить, что, согласно первоначальной концепции Устава, они вообще не должны были возникнуть. Первоочередной задачей ООН было сохранение мира и безопасности. Страны, ставшие ее членами, каковы бы ни были их действительные характеристики и действия, быстро усвоили обычай постоянно называть себя «миролюбивыми государствами». Все усовершенствования, которые проект ООН предусматривал для человечества, были основаны на том самом состоянии отсутствия войны, которое «западная» политическая и правовая теория позиционировала как норму цивилизованности. Когда Комиссии по международному праву было предложено, чтобы она сопроводила свое осторожное подтверждение Нюрнбергских принципов экспертной ревизией права войны в целом, одним из поводов отклонить это предложение было то соображение, что в этом случае люди могут усомниться в том, что ООН всерьез относится к собственным формулировкам по поводу мира. Эти предосторожности были излишними. Люди пришли бы к подобным выводам даже в том случае, если бы комиссия не подталкивала их к этому. Независимо

331

Часть II. Реконструкция законов войны, 1945—1950 гг.

от того, имели ли в виду государства — члены ООН именно то, что говорили (даже приверженцы ООН, к которым я отношу и себя, не могут отрицать, что в число побочных эффектов ее воздействия на международные дела входит рост масштабов публичной лживости и лицемерия), на практике содержанием эпохи ООН в большей степени следует считать войну, а не мир.

Действительно, война до такой степени стала знаком нашего времени, причинила столько горя и страданий тем, кто ее пережил, что общественные науки попытались количественно оценить ее, рассчитать размеры связанных с ней затрат и нанесенного ею ущерба и классифицировать ее различные формы. Результаты этих попыток различаются в зависимости от того, какие определения и параметры были использованы, каких взглядов придерживались исследователи, и в первую очередь от трудностей процесса классификации, поскольку явления, которые должны быть отнесены к той или иной категории, в реальной жизни имеют смешанные характеристики и их легко спутать друг с другом. Едва ли какой-либо вооруженный конфликт, на первый взгляд чисто «международный» (список таковых не слишком длинен), не содержал бы в себе элементов внутренней борьбы, и едва ли какой-либо из вооруженных конфликтов, внешне выглядящих как «немеждународные», был бы свободен от вмешательства извне в той или иной из многочисленных форм. Какими бы ни были в другом контексте достоинства исследований, проведенных вычислителями и классификаторами, здесь они имеют лишь ограниченное значение, поскольку таблицы социологов так же косвенно

инеполно отражают реальный опыт и трудности участников

ижертв вооруженных конфликтов, как и тексты специалистов по гуманитарному праву. Читателям, которым не приходилось задаваться вопросом, какими могли бы быть приблизительно масштабы трагедии современных жертв войны, возможно, будет интересно узнать, что, по последним заслуживающим доверия и осторожным сводным оценкам, в период между 1945 и 1989 гг. в мире произошло «не менее восьмидесяти войн, которые привели [за этот период] к гибели от 15 до 30 миллионов человек и в результате которых более 30 миллионов стали беженцами»5.

5Patrick Brogan, World Conflicts (London, 1989), vii.

332

Entr’acte

Дальнейшее изложение содержит описание вооруженных конфликтов — их типов и стилей, свойственных им чувств

имотивов поведения. Я не претендую на научную стройность

ивысокую ученость. Во всем, что связано с этой темой, так много страшного, грязного и темного, что заниматься методичной категоризацией — выше моих сил (честно говоря,

яподозреваю, что выше сил любого другого человека). Чистые, сверкающие потоки вырываются из источников, чтобы превратиться в топкие трясины грязного, заболоченного устья. Войны вскипают внутри войн, подобно тому как одни колеса вращаются внутри других. Тем не менее некоторые основания

иочертания можно разглядеть с достаточной ясностью. Начнем с самого важного. Войны тех двух типов, кото-

рых больше всего ожидали и опасались в 1945—1950 гг., так

ине начались. Речь идет о крупномасштабных войнах между великими державами — например, возможных войнах с участием Германии и Японии — и ядерной войне между США

иСССР, сверхдержавами, как их станут называть. Сам факт, что эти события не произошли, очень важен в любой дискуссии о пользе права для ограничения войны. Этих крупномасштабных войн не произошло не благодаря рекомендациям и запретам, содержащимся в Уставе ООН и учебниках по международному праву, а благодаря силе военных союзов

иих расчетам относительно сдерживания и риска, взаимности

ивозмездия. Нельзя списывать со счетов и апелляции к праву, оставляя им чисто декоративные функции, но совершенно очевидно, что они принимались во внимание во вторую очередь, как соображения удобства, а не как первичная причина. Следовательно, если удалось избежать существенного обращения к jus in bello, то это отчасти благодаря предварительному обращению к принципам старого jus ad bellum. Как jus ad helium, так и здравый смысл запрещают начинать войну, которую нельзя выиграть в каком бы то ни было допустимом смысле этого слова, что неудивительно, поскольку и первое,

ивторой основаны на разуме.

Однако избежание той войны, которая считалась (возможно, ошибочно) наихудшей из всех возможных, не было таким уж большим достижением, как нравится думать некоторым из самодовольных бенефициаров. Великие державы и сверхдержавы не воевали друг с другом напрямую, но они нашли другие, не столь болезненные пути дать выход своей вражде,

333

Часть II. Реконструкция законов войны, 1945—1950 гг.

частично переведя ее в плоскость конкуренции в финансовой и коммерческой сфере, частично же, в той степени, в которой воевать было необходимо (а это случалось часто), находя разнообразные замены и суррогаты, чтобы иметь возможность заниматься этим на безопасном расстоянии.

Классический термин «империализм» по-прежнему уместен при описании некоторых действий великих держав. Две империи хрестоматийного типа действительно сохранились, как бы ни старались это отрицать их патриоты, зачастую склонные к самообману. Самым очевидным случаем в период с 1945 по 1989 г. была российская советская империя. Один из авторов, описывая распад СССР в начале 90-х годов, вынужден был отметить, что, по всем немосковским представлениям, СССР следовал путем старой Российской империи и сохранял свою власть и гарантии лояльности своих вассалов и сателлитов как старыми средствами (военными средствами в качестве крайней меры), так и некоторыми новыми. В случае с США ситуация не столь очевидна. Цвета на карте играли намного меньшую роль для финансовой мегадержавы, действующей посредством своей экономической гегемонии и политического влияния во внешне независимых государствах (подобно тому, как это было в случае Великобритании до 1914 г.). Но что бы ни думали американские идеологи, восприятие США со стороны всегда сводилось к тому, что Вашингтон инстинктивно подходит к своим соседям в Западном полушарии и Тихом океане с имперских позиций, подкрепляемых в качестве последнего средства силой американского оружия, а на более ранних стадиях — силой оружия подчиненных США режимов.

Преемственность в имперском характере внешней политики, пусть и не столь ярко выраженном, прослеживается во всех прочих частях планеты, не входивших в сферу влияния Советского Союза и США. Франция сумела сохранить остатки имперских взаимоотношений с большинством своих бывших колоний в Африке южнее Сахары. Соседи Китая и подчиненные ему народы воспринимают Китай как ту же самую имперскую державу в своем полушарии, каковой он с перерывами был для них с незапамятных времен. Его вражда с Вьетнамом во многом объясняется тем, что Вьетнам когда-то сам был империей, и для Китая он представляется серьезным вызовом на его юго-восточных границах. Эфиопия — еще одна преоб-

334

Entr’acte

раженная древняя империя, до начала 90-х годов сохранявшая свои древние имперские привычки, к досаде эритрейцев, тигре, сомалийцев и других соседей и подвластных народов. Иранцы, которые с 1979 г. внушают другим странам представление о себе как о революционерах и мусульманах, могут на самом деле осознавать себя в большей степени как имперскую нацию, несколько сотен лет назад господствовавшую

всвоем регионе. Воля к войне, недавно столь ярко проявившаяся в Ираке, частично основывалась на воскрешении давней славы империй Саргона и Навуходоносора в уме месопотамского диктатора.

Неоимпериализм и его брат-близнец неоколониализм — это термины, которые многие наблюдатели сочли весьма удобными для описания способов утверждения огромной экономической мощи самых богатых «развитых» государств за счет просто «развивающихся», т.е. способов, с помощью которых мировой экономический порядок, по сути не изменившийся, несмотря на двадцатилетние усилия ООН по ускорению экономического развития, продолжает в большей степени служить интересам создавших его государств «первого мира», чем государств «третьего мира», которые в этом создании не участвовали. Богатые и состоявшиеся всегда больше получают от свободных рынков, чем бедные и испытывающие затруднения. Последние обнаруживают, что волей-неволей поставлены в зависимое положение. «Долларовому империализму», как и «стерлинговому империализму» до него, безусловно, свойственны такого рода черты; но то же самое можно сказать

овлиянии иены, франка и марки, которое, в отличие от первых двух примеров, не вырастало из оружейных стволов. Аргумент (в отношении спорных моментов которого у меня нет никакого мнения) состоит в том, что действие этой системы, заставляя экономику бедных стран обслуживать богатые, не только удерживает развивающиеся страны в состоянии зависимости, сопровождающемся, вероятно, большей отсталостью и социальными бедствиями, чем могло бы быть, но и создает почву для насилия и тирании (не говоря уже о бессмысленной трате ресурсов), заставляя содержать вооруженные силы, ненужные в противном случае, чье основное занятие состоит

втом, чтобы принуждать к выполнению требований системы и сокрушать ее критиков. Таким образом, причины бедности и страданий, в определенной степени объясняющих граждан-

335