Материал: Best_D_Voyna_i_pravo_posle_1945_g_2010-1

Часть II. Реконструкция законов войны, 1945—1950 гг.

ские раздоры и служащих оправданием революционных войн, приписываются тирании и алчности неоимпериализма.

Идеология, революция и контрреволюция вместе представляют собой одну из самых мощных причин вооруженных конфликтов со времен Второй мировой войны. Назвать эти конфликты словом «революция» означало бы пренебречь сложностью их структуры в современных условиях. Современные идеологии, которые в значительной степени приводят к их распространению, по своим устремлениям и функциям подобны традиционным религиям (бывшим мощнейшей причиной многих вооруженных конфликтов в прошлом, да и, если уж на то пошло, многих теперешних), но революционный энтузиазм, который они порождают, сильно отличается от той демократической парламентской веры, которая в общем случае направляла борцов за национальное освобождение и революционеров в эпоху от 1776 до 1917—1919 гг. Та старая вера отнюдь не увяла. Революционная традиция нашего века является ее прямым наследником. Но со времен Октябрьской революции она была вынуждена конкурировать с доктринами Маркса, Ленина, а с 1949 г. — и Мао Цзедуна, которые именовали себя «научными». Идеология, простоты ради называемая здесь коммунизмом, глубоко вплелась в современные вооруженные конфликты самыми разнообразными способами, важнейший из которых в контексте данной книги состоит в том, что, в то время как коммунизм в той или иной своей догматической форме служил источником вдохновения многих революций и гражданских войн, не менее мощные антикоммунистические догмы и предрассудки разжигали их с другого конца. Любой хорошо составленный указатель к учебнику современной истории должен был бы содержать пункт: «Революция; см. также Контрреволюция».

Точно так же там должен был бы быть пункт: «Коммунизм; см. также Капитализм». Мировая история с конца 40-х

идо середины 80-х годов, если свести ее до фундаментальной политической сущности, может быть обобщенно охарактеризована просто-напросто как соперничество между коммунизмом и капитализмом, получившее название «холодной войны». Будучи основным содержанием, она окрашивала

иоттеняла многие другие. В течение трех лет с момента основания ООН сверхдержавы сцепились в антагонизме и довольствовались описанием своих взаимоотношений в этих неза-

336

Entr’acte

тейливых и упрощенных терминах. От СССР, а затем и от Китая (с любопытными вариациями) исходили волны враждебности к капитализму и всему, что, как предполагалось, было с ним связано; звуки боевого рога доносились оттуда до всех его врагов и тайных противников по всему миру, заверяя их, что революционное дело обязательно победит, и обещая дипломатическую, экономическую и военную помощь в его подрыве, как «подпольную», так и открытую. С другой стороны, главным образом из США, исходили волны встречной враждебности по отношению к коммунизму и всему, что, как предполагалось, было с ним связано; предпринимались дипломатические, экономические и военные усилия (и «тайные», и явные), направленные на «сдерживание», «отбрасывание» коммунизма, на «спасение» от него тех или иных стран, на то, чтобы подорвать и «дестабилизировать» страны, в которых по-другому с ним было не справиться; вдобавок выдвигались многочисленные частные инициативы (часто при поддержке бизнеса), в которых зачастую воплощалось стремление к «крестовым походам», что доставляло антикоммунистам дополнительное удовольствие от «холодной войны».

Можно называть эту войну холодной, и она ощущалась как относительно холодная в странах, которые ее вели, но она была, как правило, слишком горячей, чтобы можно было ощущать комфорт в странах, где она в действительности происходила. Там шли par excellence* уже упоминавшиеся в связи с неоимпериализмом дистанционно управляемые войны, которые велись, движимые какой угодно смесью локальных мотивов и импульсов, руками доверенных лиц идеологических патронов, причем продолжительность и жестокость этих войн вполне достоверно могут быть объяснены масштабами помощи и подстрекательства со стороны последних. Только в трех случаях эти патроны действительно позволили их собственным вооруженным силам быть вовлеченными непосредственно и в широком масштабе: в Корее в 1950—1953 гг. (США и другие члены ООН на одной стороне и Китай на другой), во Вьетнаме в 1960—1973 гг. (США на одной стороне) и в Афганистане (то же самое, но с СССР). В других кампаниях «холодной войны», ведшихся «по доверенности», прямое участие не выходило за рамки отправки «военных советников»,

*По преимуществу, в основном (фр.). — Ред.

337

Часть II. Реконструкция законов войны, 1945—1950 гг.

офицеров-инструкторов в области разведки и материальнотехнического снабжения и неизвестного количества «секретных» агентов — так было в Центральной Америке и на Карибах, в Эфиопии, Сомали и Йемене, в Анголе и Мозамбике, в Индонезии и на Филиппинах.

Национальные и этнические мотивы играли важную роль в одних войнах, доминирующую — в других, и можно с уверенностью утверждать, что ни разу дело не обходилось совсем без них. Это еще один неиссякаемый источник современных вооруженных конфликтов, возможно, самый типичный и распространенный. Он не дает никаких поводов для удивления.

Вконце концов, национализм, безусловно, остается наиболее известным и в наибольшей степени разжигающим страсти принципом массовой политики. Как и международное право, которое эволюционировало pari passu* с ним, национализм — это европейское политическое изобретение, превратившееся (ко благу или ко злу) в навязчивую идею для всего мира.

ВXIX в. под именем национального самоопределения национализм стал пользоваться избирательным одобрением и восхищением в качестве достойного основания, на котором белые люди могут прибегнуть к вооруженной борьбе за национальную независимость или за ее сохранение, если она была уже достигнута, невзирая на постоянные затруднения, вызываемые вопросом о том, что образует нацию, а что нет. Большая часть войн, которые велись в Европе начиная с 1789 г., были национальными войнами, и именно национализм в различных формах (в том числе и в извращенной форме фашизма) сыграл главную роль в развязывании обеих мировых войны, от повторения которых, как это стало ясно в 1945 г., мир жаждал избавления. Создатели ООН могли с полным основанием предположить (и, конечно, надеяться), что страсти, связанные

снационализмом, и острое желание самоопределения причинят меньше проблем в будущем, чем в прошлом. В тот исторический момент было возможным верить, что недавний жестокий опыт должен был наконец-то научить высшим добродетелям интернационализма народы, представителями которых, по их словам, они являлись и о которых постоянно заявляли как о миролюбивых. Для той сферы, в которой самоопределение могло принести затруднения — а именно для движения коло-

* Наравне и одновременно (лат.). — Ред.

338

Entr’acte

ниальных и подмандатных территорий в сторону самоуправления и, возможно, даже независимости, — в Уставе предусмотрено тщательно разработанное положение, занявшее ни много, ни мало, три главы из пятнадцати.

Этим планам и надеждам суждено было вскоре рухнуть. Национальные страсти и их расовые и религиозные кровные братья немедленно начали утверждать себя отнюдь не мирными способами, как это всегда и бывало. В Палестине и Израиле, на просторах Индии и Пакистана, в Индонезии, Индокитае и Малайе, Египте и Алжире та форма, в которую предстояло облечься проявлениям яростного национализма, со всей очевидностью оказалась той же самой формой, в которую он уже облекался прежде. Империалистические державы поначалу не выразили особого желания изучать проект ООН, и крупнейший из их шагов по «деколонизации» — учреждение независимых государств Индии и Пакистана — был, несомненно, осуществлен независимо от него. К 1950 г. единственными заметными шагами в этом направлении стали уход Великобритании из Индии, Бирмы и Палестины и неохотное прощание Голландии с принадлежавшей ей в прежние времена «Ост-Индией». В самой ООН государства, решительно настроенные ускорить процесс распада империй и освобождения колониальных народов, нашли способ обойти умеренные положения Устава. Расхожим выражением стало «самоопределение наций». В самом Уставе оно таковым не было. Единственной более или менее близкой формулировкой, содержащейся в Уставе, было утверждение, что в число целей ООН входит развитие «дружественных отношений между нациями на основе уважения принципа равноправия и самоопределения народов». Но уже очень скоро это положение стало предметом постоянной и самой страстной заботы Генеральной Ассамблеи ООН. Из «принципа» оно было возведено в статус «права», и не просто одного среди многих, а права прав, демонстративно возглавляя список всех прочих в двух Международных пактах о правах человека 1966 г.6

6В обоих этих пактах, первый из которых был посвящен экономическим, социальным и культурным правам, а второй — гражданским и политическим, первый абзац первой статьи гласит: «Все народы имеют право на самоопределение. В силу этого права они свободно устанавливают свой политический статус и свободно обеспечивают свое экономическое, социальное и культурное развитие».

339

Часть II. Реконструкция законов войны, 1945—1950 гг.

Из идеи, направленной на укрепление мира, чему ООН должна была способствовать всеми мирными средствами, оно превратилось в яблоко раздора, за который можно было легитимно бороться любыми средствами, за исключением насилия, не говоря уж о том, что (для все большего числа государств) оно стало делом, ради которого применение насилия тоже правомерно. Таким образом, арена мировой политики и словарь вооруженных конфликтов пополнились понятием и термином для вооруженной силы, которая с тех пор стала постоянным действующим лицом: национально-освободительное движение, которое ведет войну за национальное освобождение (в соответствии с популярным словоупотреблением).

С конца 50-х и примерно до начала 70-х годов эти слова и названия звучали повсюду, начиная с Алжирской войны (1954—1956 гг.), которая впервые ввела их в широкое употребление, и заканчивая обретением независимости Анголой

иМозамбиком (1974—1975 гг.) и Южной Родезией/Зимбабве (1980 г.). После завершения борьбы в этих южноафриканских странах из всего списка «вооруженных конфликтов против колониального господства и чужеземной оккупации

ипротив расистских режимов», которые получили благословение ООН и на протяжении 60-х и 70-х годов притягивали к себе внимание центристской и левой общественности во всем мире, осталась незавершенной борьба намибийцев против ЮАР, «цветных» народов против системы апартеида в самой Южной Африке и палестинцев против Израиля. (По политическим причинам, получившим отражение в практике и законодательстве ООН, в этот остаток не были включены те, кто претендовал на статус борцов за освобождение Восточного Тимора, Западной Сахары, Курдистана, Азербайджана, Эритреи и пр.) Но в самих этих странах, номинально самоопределяющихся, так и не было урегулировано внутреннее положение, не был наведен порядок и не было достигнуто спокойствие, независимо от того, была ли получена самостоятельность путем вооруженной борьбы или, как в случае с большинством стран Британского Содружества, путем более или менее мирного перехода власти. Достижение суверенной независимости в целом не смогло положить конец военным действиям в странах, где независимость была достигнута. Во многих случаях оно только подстегнуло их.

340