Под влиянием Независимой комиссии по правам человека в Афганистане, Миссии ООН по содействию Афганистану, а также множества НПО, озабоченных защитой прав женщин и соблюдением законности, афганский брачный рынок стал регулироваться юридически. В свою очередь это повлекло за собой его ускоренную монетизацию, поскольку суды - не только официально платные, но и, поговаривают, не отказывающиеся от взяток - непрерывно выносили решения относительно размеров брачного выкупа, растущего с той же скоростью, что и стоимость жизни. Причудливое сочетание денег, закона и обычая породило, например, такую практику, как компенсаторные матримониальные обмены, призванные остановить «зло» (bad или badal), а именно межсемейное, межклановое или межэтническое насилие. Известны даже случаи намеренного развязывания конфликта с целью уладить дело таким образом. Антагонизм и выгода оказались тесно связанными между собой, так что часто можно заподозрить жалобщика в том, что он нарочно затеял ссору, чтобы не платить брачный выкуп.
Наряду с земельными спекуляциями и идеологическими разногласиями, также связанными с иностранным присутствием, все это привело к деформациям в афганском обществе, имеющим высокую человеческую цену. Прежде всего, речь идет о межпоколенческом разладе, чтобы не сказать разрыве. Молодежь часто более образованна и лучше ориентируется в деятельности международных организаций, а знание английского языка открывает ей профессиональные и финансовые возможности, как правило, недостижимые для старшего поколения. Это дестабилизирует статусные отношения: молодежь претендует на большую самостоятельность в принятии решений в по-прежнему патриархальном племенном обществе, а старшее поколение, в свою очередь, недовольно тем, что успешность молодых подрывает его авторитет. К этому добавляется дестабилизация отношений между супругами, например, когда жена имеет собственный доход благодаря работе в НПО, в то время как ее муж - безработный или же вынужден довольствоваться невысокой зарплатой, обычной для афганской экономики. При этом женщине следует вести себя очень осторожно, чтобы не вызвать интереса к себе среди коллег-мужчин: в случае развода с мужем она потеряет не только социальный статус, но и рабочее место. Бывают ситуации, когда женщина, желающая открыть у себя в доме ясли, вынуждена платить солидную сумму за аренду комнаты собственному мужу. Кроме того, женщины начинают требовать права на наследство: взрывоопасная ситуация с точки зрения как обычного, так и исламского права. Усиливается и внутрисемейная конкуренция «между равными» - между двоюродными братьями или племянниками, например, когда один из них устраивает пышную свадьбу на зависть остальным и тем самым наносит урон их репутации.
В целом можно сказать, что многочисленные линии раскола и конфликтов, пронизывающие афганское общество, усиливаются его чрезвычайной фрагментированностью, запутанностью земельных владений, этнических и конфессиональных идентичностей, принадленожности к семьям и кланам. Любое распределение ресурсов или инвестиций предполагает выбор в пользу той или иной местности - и, следовательно, в ущерб остальным. Это очень заметно в сфере сельской инженерии: водоснабжение и плата за его использование, время ожидания подключения к водопроводной сети, а также иногда нежелательные последствия для окружающей среды создают новое поле для конфликтов между деревнями или городами.
Финансовый и потребительский пузырь, непрерывно растущий с 2002 г., провоцирует опустошительные социальные потрясения. Те, кто обладает властью, используют ее для удовлетворения своих сексуальных потребностей - кто под дулом винтовки, кто в обмен на доллары или на оценку на университетском экзамене. Индивидуация женщин, вернувшихся из-за границы - с Запада, из Ирана или Пакистана - или посещающих школу, вызывает озлобление их мужей, отцов или братьев, неспособных признать, что они могут вести себя не так, как другие женщины. Супружеская ревность, чувство тем более опасное, что оно связано с защитой чести семьи, также может сыграть свою роль. Человеческая цена всех этих трений ужасаюше высока. Многих женщин они доводят до самоубийства (путем самосожжения, отравления пестицидами или крысиным ядом), другие подвергаются жестоким и бессмысленным наказаниям - отрезанию носа или ушей. Подобные издевательства многократно описаны прессой применительно к Бамиану, Дайкунди и Герату - и, что кажется странным, реже отмечаются в пуштунском, таджикском и узбекском обществах, имеющих при этом репутацию более консервативных. Однако насилие является обычным делом и при разрешении земельных, семейных, межэтнических или межконфессиональных конфликтов. Откровенная милитаризация этой сферы с подачи полевых командиров представляет собой крайнюю форму использования силы как способа социального регулирования.
Справедливо или нет, население возлагает ответственность за неконтролируемое распространение огнестрельного оружия на международные организации: не имея возможности легально приобрести оружие для самозащиты и защиты своего имущества, многие семьи добывают его незаконно, а американские военные регулярно проводят в домах обыски и конфискации. Массовый набор полицейских из числа местных жителей (около 30 тыс. чел.), которых население воспринимает как арбаков - самозванцев, контролировавших жилые кварталы и игравших главную роль в социальном насилии и гражданской войне, - также способствует милитаризации афганского общества (Dorronsoro 2000: 127). Другими словами, международная помощь и генерализация насилия взаимно подпитывают друг друга, а от частных столкновений и разборок недалеко до гражданской войны, которую иностранное присутствие как раз должно было бы предотвратить.
И последнее обстоятельство, заслуживающее внимания. Провозгла-шенное следом за американским вторжением возвращение к мирной жизни и формирование законно избранного правительства лишило афганскую эмиграцию легального основания в глазах иностранных государств, в частности европейских стран и Ирана, которые отныне препятствуют ей, поскольку она, строго говоря, не соответствует критериям статуса беженца и права на убежище. Тем не менее, как давно продемонстрировали исследования А. Монсутти, миграционная мобильность афганцев, и в частности - хазарейцев, не поддается жестким классификациям. Последние издавна ведут образ жизни «путников», членов как минимум столетней диаспоры, подчиняющейся циклическому ритму миграций, вызванных, последовательно, а иногда одновременно, политическим изгнанием, борьбой за выживание, профессиональными, учебными или религиозными мотивами. Миграция является не только средством защиты, средством существования или обогащения, но и формой утверждения собственной зрелости и поистине образом жизни. Кроме того, денежные переводы мигрантов необходимы для развития экономики страны, испытывающей мощнейшую демографическую нагрузку на фоне нехватки земли (Monsutti 2004, 2009; Gehrig, Monsutti 2003). Один только Хазареджат получал каждый год порядка 200 млн долларов от афганцев, работающих в Иране (Monsutti 2009: 102, сноска 37). Таким образом, налицо вопиющее противоречие между демонстрируемыми добрыми намерениями и эффективностью проводимой политики. Афганские подростки, бегущие через границу в Иран, Турцию, балканские страны и в Евросоюз, чтобы попытать счастья у Северного вокзала в Париже или у туннеля под Ла-Маншем в Кале, - яркая иллюстрация пагубных последствий территориализованного подхода к реконструкции государства, применяемого к мобильному населению.
Деформации, порой драматические, вызванные в афганском обществе западным вторжением, создают эффект ножниц. Во-первых, распорядители финансовой помощи, официальные лица и НПО остаются в плену культуралистского, если не ориенталистского, подхода к стране, которую они сами в каком-то смысле помогают традиционализировать и этнизировать. Они первые готовы ссылаться на «обычай» (rawaj) и обращаться за советом к «старейшинам» при разработке своих проектов. Они не обращают внимания на то, что подобные советы, иногда продиктованные материальными или фракционными интересами, могут привести к усугублению социальных конфликтов, особенно в аграрной сфере, и готовы закрыть глаза на противоречия между «обычаем», отдающим предпочтение мужчинам перед женщинами, братьям перед сыновьями, старшим перед младшими и винтовке перед документами, и их собственной целью продвижения подчиненных социальных категорий, в особенности женщин, а также построения правового государства, управляемого законом и разумом, а следовательно бюрократического. Точно так же иностранцы принимают за чистую монету исламский характер афганского общества и местного права, в то время как это не всегда так: в частности, земельные отношения и право наследования не регулируются исламской юриспруденцией - фикхом fiqh).
Во-вторых, помощь в развитии может дестабилизировать это общество, именуемое «традиционным», игнорируя его тайные пружины и мечтая начать с чистого листа, ускоренно внедряя монетизацию и рыночные отношения, поощряя секьюритизацию собственности и подры-вая тем самым право совместной собственности и исторические компромиссы соседства (shafa'a), создавая новые меньшинства, безопасность которых невозможно обеспечить, предоставляя образование и работу ничтожно тонкому слою женщин и молодых мужчин и тем самым подталкивая их к оспариванию социальной субординации и, наконец, создавая новые основания для политической и профессиональной легитимности, как правило - в ущерб «традиционным» авторитетам.
Этот комплекс противоречий, неразрывно связанных с помощью развитию, чреват социальными, политическими, а то и военными конфликтами. Сложные логики, лежащие в основе этих конфликтов, коренятся в хитросплетениях локальности (manteqa) и сегментарности (qawm) афганского общества, понять которые иностранным правительствам, распорядителям помощи и их подручным НПО мешает деформирующая и ограничивающая оптика культуралистского взглада на афганское общество. Упрощая и реифицируя общество с помощью обманчивых признаков традиции и этничности, эта оптика полностью игнорирует его радикальную трансформацию под влиянием войны и эмиграции.
Подгоняемые календарем, которому подчиняются бюджеты; зависимые от посредников, выбранных по принципу их доступности, владения английским языком и управленческих навыков, распорядители международной помощи действуют в Афганистане подобно слону в посудной лавке. Хуже того, они нагружают традиционные социальные конфликты новым содержанием, связанным с землей, бизнесом, банковской сферой, зарплатой или образованием. Три кита, на которых зиждется афганское общество: женщина (zan), деньги (zar) и земля (zamin) - более чем когда- либо провоцируют конкуренцию и противостояние. Ресурсы, создаваемые в процессе развития, экономческого роста и интернационализации торговли, а также порождаемая ими алчность также чреваты конфликтами. В то же время правовое бюрократическое государство, даже если для его появления хватит политических и финансовых средств, не кажется оптимальным механизмом для мирного разрешения социальных противоречий, особенно в земельной сфере. Неформальные процедуры арбитража между сторонами конфликта, которыми в совершенстве владеют талибы, видимо, лучше приспособлены к конкретным условиям страны, во всяком случае - ее сельской местности, хотя они и ведут к воспроизводству социального доминирования (Sadeghi 2013; Baczko 2013; De Lauri 2013). Кроме того, «капитализм» не способен разрешить важнейший вопрос сосуществования пастухов и земледельцев, и любая эксклюзивная секьюритизация пахотных земель или превращение пастбищ в объект купли-продажи будет иметь катастрофические последствия (Alden Wily 2013b). На местах люди действительно требуют предоставления документов о собственности, единственно способных, на их взгляд, гарантировать защиту, пусть иллюзорную, их имущества - но при этом настаивают также на соблюдении обычного права, в частности, в том, что касается соседства (shafa'a), несущего с собой этику коллективной ответственности.
Кроме того, столь гористая и пустынная страна, как Афганистан, где недостаток пахотных земель усугубляется растущей демографической нагрузкой, не может надеяться лишь на внутренние ресурсы для социально-экономического подъема. На протяжении десятилений мобильность населения была основным способом его выживания, а иногда и некоторого обогащения. Тридцать последних лет денежные переводы эмигрантов являлись основным источником трансформации общества. Напротив, любые препятствия свободному перемещению людей ведут к росту внутренней напряженности. В конце 1940-х гг., например, независимость Пакистана прервала трансграничное кочевничество кучи, создав избыточное давление на пастбища Хазареджата. Развитие Афганистана невозможно без международной мобильности афганцев. Финансовая помощь и политика, которые не берут в расчет это обстоятельство, не принесут ни социальных изменений, ни экономического роста, и даже не помогут «запереть» население внутри страны, на что надеются западные страны и Иран.
Вот уже 15 лет мир, напуганный экстремизмом талибов и угрозой, которую они представляют для международного сообщества, смотрит на Афганистан исключительно сквозь призму джихадистской угрозы. В то же самое время страна пытается донести до Европы другое послание, которого последняя не хочет услышать, несмотря на наплыв беженцев: как построить государство, соответствующее международным нормам, добиться хотя бы минимального экономического роста и социальной справедливости, и при этом учесть необходимость мобильности населения и взаимодействия с диаспорой, насчитывающей несколько миллионов человек?
Было бы преувеличением не видеть ничего позитивного в иностранной интервенции 2001 г. Новый режим создал политическое пространство, в рамках которого все так называемые этнические группы могут договариваться о распределении внешней финансовой помощи если не на равных, то по меньшей мере на конкурентной и компромиссной основе, сами же ресурсы в данном случае играют ту же роль, что налоги в западных странах. На фоне двухсотлетней истории Афганистана это настоящий прогресс. Но этот путь развития отягощен неустойчивостью и неопределенностью.
Примечания
1 См. также публикации Integrity Watch Afghanistan (http://iwaweb.org), Afghanistan Public Policy Research Organization (http://appro.org.af) и Afghanistan Research and Evaluation Unit (http://www.areu.org.af).
2 Шиит и хазареец, Азизулла Ройеш - исламский реформист, испытавший сильное влияние иранского философа Али Шариати. Основатель и директор пилотного лицея Марефат в Кабуле, в 2015 г. он был включен комитетом Всемирной учительской премии в список десяти лучших учителей мира.