Война и (ре)конструкция государства в Афганистане: конфликт традиций или конфликт развития
Фариба Адельха
Аннотация
Международная помощь, направлявшаяся с 2001 г. на (ре)конструкцию афганского государства, парадоксальным образом усилила этнизацию и конфессионализацию экономических и политических отношений, что находится в полном противоречии с принципами good government, проповедуемыми международными донорами. Множащиеся конфликты идентичностей и традиционных форм коллективного членства на самом деле заставляют задуматься о более принципиальном противоречии между культуралистскими представлениями об афганском обществе и последствиями включения страны в мировую капиталистическую экономику. Так, возложение ответственности за социальное и политическое насилие в Афганистане на исламистскую радикализацию, этническую поляризацию или пережитки трайбализма свидетельствует о неполном понимании ситуации, поскольку такой взгляд не принимает во внимание общественные трансформации и новые ставки в считающихся традиционными конфликтах.
Ключевые слова: Афганистан, иностранная интервенция, международная помощь, этничность, джихад, трайбализм
Abstract
War and state (re)construction in Afghanistan: conflicts of tradition or conflicts of development?
Fariba Adelkhah
Foreign aid intended since 2001 for the (re)construction of the Afghan state has paradoxically amplified the ethnicization and sectarianization of economic and political relations, in total contradiction with the criteria of good governance advocated by donors. Apparently traditional or identity conflicts have multiplied, in fact referring to more fundamental contradictions between the culturalist representation of Afghan society and the effects of the country's insertion into the global capitalist economy. Thus, the fact of making Islamic radicalization, ethnic polarization or tribal atavism responsible for the social and political violence in Afghanistan denotes an incomplete vision of the situation, insofar as it does not take into account the transformations society and the new challenges of this supposedly traditional conflictuality.
Keywords: Afghanistan, Foreign Intervention, International Aid, Ethnicity, Jihad, Tribalism
20 января 2014 г. на центральной аллее базара в Бамиане, неподалеку от банка Азизи, вспыхнула драка между тремя мужчинами. Очень быстро около ста человек - жителей города и его окрестностей: Асиаба, Шахидана, Джаграхеля, а также Фатмасти, родного города зачинщиков столкновения, находящегося в десяти минутах езды по дороге на Шашпул, - ввязались в конфликт. В чем его причина?
На первый взгляд, сумка с деньгами, которые один из троих собирался положить в банк. Но поскольку предмет спора исчез и сегодня уже никто не хочет о нем вспоминать, лучше задаться вопросом о том, почему конфликт так сильно разросся в последующие дни, по мере того как все более многочисленные группы постепенно прибывали из Якауланга, Кабула, Баглана и Мазари-Шарифа.
Для восстановления спокойствия, хотя бы временного, потребовалось совместное вмешательство префектуры (вилаята), Совета мира и Совета улемов, потребовавших от стороны, признанной виновной, возместить достаточно высокие финансовые убытки. Было решено, что семья, которая возобновит насилие, будет навечно отстранена от всех политических и административных постов, которые ее члены занимают. Соглашение было скреплено клятвой на Коране, чтобы вынудить участников соблюдать его, но немногие жители Бамиана верят в то, что конфликт окончательно разрешен. Действительно, это лишь последний по времени эпизод затяжной сорокалетней вражды, которая уже стоила жизни 74 человек: все они (за исключением пятерых, убитых в другом городе в попытке «зализать раны», - объяснили мне) происходят от одного предка, ходили в одну мечеть, принадлежали к одному религиозному течению и похоронены на одном кладбище. Следовательно, застарелый спор может в любой момент перерасти в новое побоище.
В небольшом городке Фатмасти живут около 300 семей. С 1970-х гг. в нем, как уже было сказано, случилось 74 трагические смерти: из-за последовательного сведения счетов убийцы и их жертвы нередко оказывались членами одной семьи. Жители Фатмасти называют себя иногда хазарейцами, иногда - парсиванами (фарсиванами), и они не ладят с пришедшими из Ирана уроженцами Сабзевара. Их историю хранят мавзолеи Мир-Хакима Аги и Сайеда Хазрата Яхсуза - два основных места паломничества в городе. «Хазарейцы - потомки Чингиз-хана из династии Моголов, а мы происходим из династии Кеянидов, арийской династии», - утверждает Халифа Азиз (ПМА 2014, 2015), старейшина Фатмасти, который больше не живет в городе и потерял значительную часть своей семьи в конфликтах между кузенами по линии матери. Большинство этих насильственных смертей имели место во время джихада против советских войск и «войны полевых командиров» (1992-1996), в ходе которой его семья раскололась на сторонников «Хизб-и Наср» (впоследствии поглощенной «Хизб-и Вахдат» Абдула Али Мазари) и «Хизб-и Харакат» аятоллы Асефа Мохсени. война конфликт помощь афганистан
Этот внутрисемейный конфликт коренится в разграничении земель, в процессе которого обычно возникают противоречия между зятьями (baja на дари или yazna на пушту). По общему мнению, он был усилен двумя факторами, характерными для периода войны: свободным обращением оружия и массовой эмиграцией мужчин по политическим или экономическим причинам. Таким образом, речь идет о войне между кузенами, подогреваемой матримониальными противоречиями. Характерно, что, хотя главными действующими лицами насилия являются мужчины, тень женщин присутствует повсеместно. Они тоже неявно способствуют социальному воспроизводству конфликтов.
Как бы то ни было, разделение Фатмасти между двумя основными политическими группировками шиитов, участвующими в джихаде, наложилось на более давние проблемы. По мнению молодежи, стремящейся бежать из города, с 1980-х гг. у его жителей не было «ни одной спокойной ночи». Фатмасти отправил на джихад свою долю командос, а после 2001 г. многие местные специалисты вошли в правительство Карзая, и их действия на своих постах, в свою очередь, породили недовольства и вендетту. События в Фатмасти воспроизводят в миниатюре политическую жизнь всей провинции Бамиан.
В июне 2015 г. волнения в связи с назначением нового префекта напомнили о сохраняющихся разногласиях между хазарейцами и среди шиитов, унаследованных от периода джихада и более ранней местной истории. В них проявилась и еще одна составляющая социальной истории Афганистана: институт арбаков. Эти «защитники», зачастую сами создающие ситуации, в которых люди вынуждены прибегать к их заступничеству, вновь появились как вспомогательная милиция при НАТО, и выходцы из Фатмасти были в ней весьма многочисленны (ПМА 2014, 2015).
Таким образом, в Фатмасти сконцентрировались сложные социальные идентичности и политические ставки, свойственные современному Афганистану, и в частности - его центральному региону Хазареджату, на котором мы сосредоточимся в дальнейшем. Мы увидим, что международная помощь, предназначенная для (ре)конструкции государства, после 2001 г. парадоксальным образом способствовала дальнейшей этнизации и конфессионализации экономических и политических отношений - в полном противоречии с принципами good government, проповедуемыми международными донорами. Множащиеся конфликты идентичностей и традиционных форм коллективного членства на самом деле заставляют задуматься о более принципиальном противоречии между культуралистскими представлениями об афганском обществе и последствиями включения страны в мировую капиталистическую экономику. Так, возложение ответственности за социальное и политическое насилие в Афганистане на исламистскую радикализацию, этническую поляризацию или пережитки трайбализма свидетельствует о неполном понимании ситуации, поскольку такой взгляд не принимает во внимание общественные трансформации и новые ставки в считающихся традиционными конфликтах. Поэтому речи доноров, находящихся в плену глобальных моделей и парадигм, оторванных от реалий страны, проблемы которой они намерены разрешить, чаще всего наивны.
Важнейший опыт войны
Итак, история имеет первостепенную важность для понимания Афганистана. Этничность, язык, традиция или ислам сами по себе не могут рассматриваться как объяснительные категории. Мы исходили из постулата о том, что проблемы постконфликтной реконструкции в Афганистане вписываются в череду без конца воспроизводящихся давних логик, переплетаясь с ними и отталкиваясь от них. Даже несмотря на то, что борьба с талибами, неолиберальные веяния и глобализация усилили роль военных, НПО и диаспор, действующих наряду с правительственными учреждениями или вместо них.
Прежде чем перейти к современности, следует напомнить исторический контекст иностранного военного вмешательства в дела Афганистана, одной из наименее развитых стран на планете. В 1978 г. Народно-демократическая партия Афганистана устроила государственный переворот, свергнув правительство Мухаммада Дауд Хана и спровоцировав советскую оккупацию, которая продолжалась до 1989 г. (Andishmand 2009; Roy 1985). С этого времени страна жила в условиях гражданской войны (1989-1996), важнейшими событиями которой были битва за Джалалабад в 1989 г. и несколько битв за Кабул в период между 1992 и 1996 гг. (Abdolghodus 2009; Azimi 2012, 2013; Dorronsoro 2000), а также иностранной интервенции. Афганистану принадлежит печальное мировое первенство по числу беженцев.
Бедность и наличие оружия усугубляют в Афганистане земельные проблемы, ускоряют урбанизацию и выдавливают людей в эмиграцию. После 2002 г. ситуация не улучшилась, но продолжила ухудшаться, в частности, в земельной сфере (Adelkhah 2013). Правительство Х. Карзая довольствовалось сохранением нагромождения разноуровневых законов и подзаконных актов, унаследованных от предшествующих периодов, прагматично используя в своих интересах соотношение сил на местах между различными институциями, социальными и этническими группами или полевыми командирами. В действительности за фасадом речей, обращенных к международным донорам, эта политика привела к централизации распределения земель, а затем к их захвату представителями власти и их клиентелой как от имени их самих (или их семей), так и от имени государства. С этой точки зрения отношения между господствующим политическим классом и государством, с одной стороны, и массой населения, в особенности сельского, как оседлого, так и кочевого - с другой, возможно, гораздо важнее, чем межэтнические или межконфессиональные отношения, хотя нередко это лишь две стороны одной проблемы. Единственная существенная реформа законодательства в этой сфере была проведена в 2008 г. с целью открытия земельного рынка для иностранных инвесторов. Хотя ее реализация осталась ограниченной, эта реформа создала больше проблем, чем разрешила. Она отнюдь не покончила с логикой накопления правящего класса, контролирующего сельскохозяйственные и горнодобывающие концессии, поскольку ключи от рынка и подписание контрактов по-прежнему в его руках. Хотя иностранные инвестиции действительно пришли в страну, они привели к отчуждению значительного количества земель в ущерб мелкому крестьянству и животноводству.
Такой же эффект имело провозглашение - с самыми лучшими побуждениями - неприкосновенности «культурного наследия» после шокировавшего мир разрушения буддистских статуй в 2001 г. Среди его негативных последствий можно упомянуть выведение из сельскохозяйственного оборота таджикских земель в Бамиане и запрет строительства на них, при том что другие пригодные для эксплуатации земельные участки в этой горной местности отсутствуют (ПМА 2014, 2015).
Вопреки наложению различных текстов, разнородности доказательств собственности, сосуществованию часто противоречивых законодательных норм, дроблению территорий, перепутанности этнических идентификаций и крайней разнородности земельных ситуаций - вся эта эволюция отныне хорошо задокументирована как академическими исследователями, так и экспертами (Adelkhah 2013; Alden Wily 2013a)1. Но большинством она рассматривается как провал «постконфликтного» урегулирования или как результат бессилия государства, которое, в отсутствие всякого «национального чувства», оказалось несостоятельным перед лицом двойного давления «коррумпированного» политического класса и «традиции». Конечно, ответственность самих афганцев велика. Тем не менее, не коренится ли червоточина в незрелых плодах непродуманного иностранного вмешательства? Суть проблемы заключается, возможно, в самой идее, если не в принципе той помощи, во имя которой действуют афганцы.
Наследие насилия 1979-2001 гг. и мучительная память о нем не исчезли чудесным образом в последующие годы. Война по-прежнему занимает важное место в сознании афганцев. Она продолжает формировать грамматику и даже лексику повседневной общественной жизни. Она стала по сути матрицей сегодняшнего Афганистана, спровоцировав массовые перемещения населения и трансферы собственности. Кроме того, она формирует общественное сознание афганцев, не перестающих возвращаться в прошлое в своих повседневных разговорах - хотя бы потому, что следы боев 1980-1990-х гг. видны повсюду, а окружающий ландшафт, особенно урбанистический, очень изменился. Пейзаж играет мнемотехническую роль, и война остается большим основополагающим нарративом в современном Афганистане. Она тем более не утрачивает актуальности, что воевали между собой не абстрактные сущности - коммунизм, ислам, нация, но живые люди из плоти и крови, связанные между собой близкими узами соседства (shafa'a) или родства (owdourzadegi), пусть даже политически или экономически сконструированными (Roy 1985; Alden Wily 2004: 27). Конечно, война всегда несет насилие, разрушения и смерть. Но то, что пережил и переживает Афганистан, не сводится только к этому трагическому измерению. С точки зрения социальной война является также экзистенциальным опытом.