Наблюдения показывают, что вторичная художественная условность в прозе М.А. Булгакова 1920-х годов имеет отчетливую динамику, проявляя тенденцию к интеграции различных ее типологических разновидностей.
В третьей главе - "Характер и значение вторичной художественной условности в прозе М.А. Булгакова 1930-х годов" - в центре исследовательского внимания оказываются факторы, обеспечивающие синтез вторичной условности в этот период.
В разделе 3.1 "Вторичная художественная условность в задаче комической интерпретации действительности" анализируются художественные средства комического разоблачения реальности, устанавливаются внешние и внутренние стимулы интеграционных процессов. В романе "Записки покойника", развивающих замысел "Тайному другу", у героя-писателя появляется имя - Сергей Леонтьевич Максудов. Восприятие Булгаковым (в романе - Максудовым) трагедии Гете и ее оперной интерпретации можно квалифицировать как своеобразный "миф о Фаусте". В "Белой гвардии" упоминание "Фауста" создает эмоциональный фон. В "Тайному другу" и "Записках покойника" гетевские реминисценции имеют уже сюжетообразующее значение. В повести дьявол появляется в квартире писателя под оперную увертюру после неудачной попытки самоубийства героя. В "Записках покойника" ария Фауста спасает Максудова от рокового выстрела, а ожидание выхода оперного Мефистофеля заканчивается его реальным появлением в лице Ильи Ивановича Рудольфи. Иронический тон, в котором описывается фантастическая сцена, разрушает ощущение достоверности, а легкость, с которой автор расстается с таинственным героем, указывает на второстепенность инфернального мотива и его подчиненность сатирическому замыслу.
В отличие от произведений 1920-х годов и романа "Записки покойника", где вторичная условность функционирует, подчиняясь правилам субординации, "Мастер и Маргарита" демонстрирует равноправное единство всех присутствующих в нем типов условности.
Катализатором синтеза вторичной художественной условности в произведении является карнавализация. Карнавальная двойственность ситуаций и образов, шутовство-скоморошество героев, амбивалентное отношение к дьяволу значимы в философской концепции романа. Эффективным средством в задаче комической интерпретации действительности является карнавализованный гротеск. События, происходящие в Варьете, проникнуты атмосферой балагана. Карнавально амбивалентна ирония Воланда. В соответствии с народными взглядами М.А. Булгаков лишает нечистую силу страшного колорита. Наиболее иллюстративны в этом смысле шутовские образы Коровьева-Фагота и Бегемота. Эти герои имеют не только буффонадные черты, но и фольклорные, составляя традиционную для народного представления о смешном контрастную пару: Коровьев - "гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно", Бегемот - громадный, "как боров", "здоровеннейший", "жутких размеров кот". Внешне противоположны "длинный, как жердь" Коровьев и "маленький, необыкновенно широкоплечий" Азазелло. В концепции зла Булгаков близок народному отношению к дьяволу, в котором естественно сочетаются и комическое восприятие черта, игровое начало, выражающееся в готовности его обхитрить, и христианская оценка - однозначно отрицательная. Амбивалентность комического плана в "Мастере и Маргарите" поддерживается взаимопроникновением веселого народного смеха и "серьезного" смеха социально обнаженной сатиры. Синкретичность комического создает дополнительные условия для центростремительной ориентации условности в романе.
В разделе 3.2 "Синтез фантастического, сатирического и мифологического типов вторичной художественной условности в романе "Мастер и Маргарита" как итог эволюционного преобразования вымысла в художественной системе М.А. Булгакова" раскрывается художественный потенциал синтеза всех форм необычайного в итоговом произведении писателя. Исходным импульсом повествования в "Мастере и Маргарите" выступает фантастическая посылка - появление в Москве Воланда и его свиты. Их похождения образуют связующие звенья двух линий сюжета: первая является художественным осмыслением библейской легенды о смерти Иисуса Христа в далеком 29-ом году, вторая - отправляет читателя в Москву 1929 года. Столь же важна роль фантастической посылки в подготовке читательского восприятия: автор с ее помощью разрушает стереотипность мышления, привычную логику, установку на известное, узнаваемое; фантастическая посылка задает тон повествованию и настраивает читателя на осмысление специфической романной реальности - сконструированной писателем новой модели бытия.
Тема вмешательства сверхъестественных сил развивается в двух аспектах: в комическом, когда преломляется сквозь призму сатирической условности, и в серьезном, попадая в поле условности мифологической. Образ дьявола-мецената, пунктиром прочерченный в повести "Тайному другу" и "Записках покойника" под именами Мефистофеля, Сатаны, Вельзевула, получил законченное воплощение в образе Воланда, объединяющего все структурные и смысловые пласты "Мастера и Маргариты". Воланд - самый многоликий персонаж в романе: он и "подозрительный" иностранец-профессор, и балаганный затейщик, и грозный повелитель тьмы (гетевский Мефистофель), и гоголевский "ревизор", и веселый Асмодей Лесажа, и суровый, беспощадный судья - посланник "высшей инстанции". В зависимости от роли Воланда в тот или иной момент повествования оценочная реакция автора меняется. В "московских" сатирических главах он надменно глумлив и пренебрежительно насмешлив. Сатирическая условность отражает в себе мифологические и фантастические элементы, преломляя их в комическом аспекте. Циничность Воланда диктуется окружающим героя суетливым и мелким мирком московских обывателей. Чудесные мистификации в Варьете, приключения буфетчика в квартире № 50, куражливые похождения Коровьева, Бегемота, Азазелло - все эти розыгрыши и насмешки сливаются в феерическую гротескно-фантастическую картину.
Мифологический план придает фигуре Воланда серьезность и масштабность. Балаганный тон сменяется многозначной сосредоточенностью, сдержанностью и степенностью. Заострение демонических деталей в образе Воланда (трость с черным набалдашником в виде головы пуделя, разный цвет глаз, способность предугадывать будущее, бриллиантовый треугольник на портсигаре) подчеркивают мистический характер совершающихся событий. Магический смысл происходящего проясняет и специальная атрибутика: волшебный крем, щетка-помело, полная луна, пятница, шабаш ведьм, клыки и копыта, черный кот, вампиры, бал у сатаны и пр. Вовлеченные в инфернальное пространство, Маргарита, Наташа, Николай Иванович обнаруживают в своем облике чудесные перемены. Столкновение с темными силами изменяет их внешность в соответствии с народными представлениями о потустороннем мире.
Актуализация мифологических принципов отчетливо проявляется в построении образной системы, отмеченной многочисленным параллелизмом мотивов, присутствием персонажей-двойников, в объективации архетипических формул человеческого сознания: "добро и зло", "вечность и бренность", "эгоцентризм и жертвенность", "преступление и наказание", "грех и возмездие", "отступничество и расплата", "вина и раскаяние". Мифологическая интерпретация современной писателю эпохи обнаруживает ее безнравственность и духовную омертвелость. Попадая в мифологическое пространство, сатирическая условность обогащается философской глубиной, а фантастика приобретает символическую многозначность. За счет синтеза вторичной художественной условности внутренний мир произведения приобретает близкую объективной реальности полифоничность, смысловые слои, аккумулируясь, создают сложный и многоплановый семантический спектр, множественную вариативность интерпретаций и концептуальную масштабность.
В разделе 3.3 "М.А. Булгаков и современная белорусская проза в контексте литературной традиции" характеризуются инновационные явления в развитии современной белорусской фантастики, анализируются такие произведения, как "Последняя пастораль" А. Адамовича, "Корабль" В. Гигевича, "Руки, крылья, бессмертие" С. Минскевича, "Корабль приближается" С. Лукашанца, "Пришелец" А. Бычковского,
Рассказ С. Лукашанца "Корабль приближается" представляет собой сочетание различных социологических концепций, связанных с перспективами развития человеческой цивилизации. Важная для уяснения идеи повести Булгакова "Собачье сердце" мысль профессора Преображенского о спасительной эволюции как единственно приемлемом для человечества пути социального совершенствования может стать ключом к пониманию сути идейного столкновения героев-оппонентов - Главного Астронома Александраса и графа Михая. Специфические для творчества М.А. Булгакова формально-содержательные принципы моделирования художественного пространства (совмещение повествовательных планов, универсализация хронотопа) обнаруживаются в хронометрической организации художественной конструкции рассказа, его смысловой полифоничности. Семантика текста определяется образной реализацией нескольких основополагающих форм человеческого сознания: позитивистское мышление олицетворяет Александрас, мистическое - Шаман, прагматическое - князь Микл, рациональное - граф Михай. В рамках каждого типа сознания осмысливается перспектива встречи с более развитой цивилизацией.
Тенденция монополизации духовной жизни людей, тотального обобществления всего и вся, отмеченная в русской литературе М.А. Булгаковым еще на заре Советской Утопии, воплотилась в рассказе А. Бычковского "Пришелец", в котором автор отметил одну из основных тенденций тоталитарной системы: замену индивидуальных лиц "масками" служебных функций и мировоззрений. В засекреченных лабораториях космического судна-государства Ёх, главный герой постсоветской антиутопии В. Гигевича "Корабль", видит ученых, которые заняты опытами по клонированию живых клеток. Результаты опытов приводят его в замешательство: "…і ўвесь час, калі я глядзеў на пражорлівых злых істот, якія гатовы былі зжэрці адна адну, мяне ніяк не пакідала адчуванне, што ўсё гэта недзе некалі бачыў" Гігевіч, В. Карабель: Аповесці, раман / В. Гігевіч. - Мн.: Маст. літ., 1989. - С. 260.
. Читатель ассоциативно восстанавливает недостающий элемент, мысленно обращаясь к хорошо знакомому булгаковскому тексту: профессор Персиков, приблизив "свой гениальный глаз к окуляру", замечает оживших в красном луче амеб: "Вновь рожденные яростно набрасывались друг на друга и рвали в клочья и глотали. Среди рожденных лежали трупы погибших в борьбе за существование. Побеждали лучшие и сильные. И эти лучшие были ужасны" Булгаков, М.А. Собрание сочинений. В 5 т. / М.А. Булгаков; Редкол.: Г. Гоц, А. Караганов, В. Лакшин и др.; Подгот. текста и коммент. В Гудковой и Л. Фиалковой. - М.: Худож. лит., 1992. - Т. 2: Дьяволиада; Роковые яйца; Собачье сердце; Рассказы; Фельетоны. - С. 82. .
Тема бессмертия - сквозная для жанра антиутопии. В рассказе С. Минскевича "Руки, крылья, бессмертие" рисуются последствия открытия учеными генетических часов человека. Возникающие аллюзии невольно отсылают читателя к написанным М. А Булгаковым еще в середине 1920-х годов повестям-предупреждениям "Роковые яйца" и "Собачье сердце". Катастрофа в Концовке зарождается в кабинете занятого проблемами эмбриологии Персикова, идеей омоложения человеческого организма увлечен и профессор Преображенский.
В "Последней пасторали" А.М. Адамович творчески воспринимает и развивает некоторые модернистские элементы художественной системы М.А. Булгакова. Писатель использует в повести характерный для М.А. Булгакова принцип структурирования текста - стилистический контрапункт: сталкивает разнородные по своей природе импрессионистическую и экспрессионистическую художественные стихии. Импрессионистическая фиксация мгновений, тонкая нюансировка чувств, звукописная музыкальность ("Возьмешь в руку шляпку цветка-гриба, сожмешь - клейкое, липкое, белое польется по пальцам" Адамович, А. Три повести: Хатынская повесть. Каратели. Последняя пастораль / А. Адамович. - М.: ДОСААФ, 1988. - С. 461. (выделено нами. - Н. Г.), "пленэрность" повествования, его живописная мозаичность и красочность подчеркивают ценность и хрупкость мира. Импрессионистическая пульсация и живописность создаются за счет активной цитации, ассоциативности, декламационной интонации, усложненного синтаксиса. Смена глав подчинена не логике, а развивающейся в героине - Еве-Венере - чувственности. Композиция будто стремится восстановить из обломков погибшей в ядерной войне цивилизации былую гармонию мира через пробуждение в Ней женственности, любви как источника новой жизни. Начиная с восьмой главы доминирует экспрессионистическое начало. Совершенно иной, по сравнению с "пасторальными" главами, становится концепция художественного времени. Импрессионистическая самоценность отдельно взятого мгновения сменяется вневременной, бытийной протяженностью. Идея повести отрывается от импрессионистической ориентации на переживаемое мгновение, абстрагируется от сюжетной ситуации и помещается в онтологический хронотоп.