Соглашаясь с И.А. Мироненко, следует отметить, что дело, конечно, не только в толковании понятий - это лишь вершина айсберга. Каждый термин является теоретически, концептуально нагруженным: так, за понятием «личность» стоит определенное понимание человека, рациональности, детерминизма и др. Это хорошо видно именно на примере психологии личности, в частности в тексте книги Л. Хьелла и Д. Зиглера «Теории личности», мирового бестселлера, переведенного на русский язык в конце 1990-х гг. и до сих пор находящегося в активном учебном обороте1. В ней показано, что решающим моментом в размежевании психологических теорий Хьелл Л., Зиглер Д. Теории личности: основные положения, исследования и применение: учеб. пособ. для студентов вузов. СПб., 2020. 606 с. личности выступает лежащее в их основе преставление о сущности человека, а также о наиболее общих законах развития, характере причинно-следственных связей этого мира и пр. Л. Хьелл и Д. Зиглер обозначают эти представления как «основные положения относительно природы человека». Однако очевидно, что они пишут именно о философских основаниях соответствующих теорий в их онтологическом аспекте.
Поэтому диалог с мировой наукой предполагает не просто изменение смысла понятий, употребляемых отечественной психологией в научных статьях, но и рефлексию над философскими основаниями. Эта рефлексия необходима для понимания того, насколько глубоки различия между данными науками. Возможно, эти различия настолько принципиальны, что диалог невозможен?
Согласно концепции В.С. Стёпина, разница философских оснований между фундаментальными научными теориями означает, что между ними пролегла научная революция, в ходе которой одна из теорий «поглотила» другую. Диалог между ними уже невозможен: новая теория вобрала в себя достижения старой в качестве предельного случая.
В этом плане показательна статья М.Г. Чесноковой, хотя она признает мультипарадигмальность современной науки и выделает четыре основные исследовательские парадигмы в психологии: гносеологическую, феноменологическую, деятельностную и экзистенциальную (2016). Однако при этом автор отмечает, что «парадигмы психологии связаны с философским уровнем методологии и имеют определенные философские корни» (Чеснокова, 2016: 65). В частности, «философскую базу деятельностной парадигмы в психологии составила философия марксизма» (Чеснокова, 2016: 68). Однако рассматривая отношения между этими парадигмами, М.Г. Чеснокова (несмотря на оговорку о мирном сосуществовании в современной психологии всех четырех парадигм) замечает, что «наблюдается достаточно очевидная для многих исследователей тенденция к смещению в ходе развития психологического знания акцентов с познавательной (гносеологической) в сторону экзистенциальной и герменевтической научных парадигм» (2016: 73).
Другими словами, сосуществование не означает равенства этих парадигм в вопросах значимости и влияния. Это становится особенно очевидно из базовых учебников психологических факультетов: как уже было показано, с одними парадигмами студенты знакомятся, чтобы быть просто в курсе, а профессиональное становление и защита диплома происходят, как правило, в рамках какой-то одной парадигмы.
Неравенство парадигм означает также нечто более существенное: невозможность равноправного диалога между ними, как и ненужность этого диалога, поскольку в его ходе у сторон нет шансов на взаимопонимание в силу реальной теоретической и методологической несовместимости. В статье М.Г. Чесноковой выделяется несоизмеримость как минимум деятельностной и психоаналитической теории личности: «деятельностная парадигма по сути своей отрицает всякую психотерапию. Признание социокультурной обусловленности развития сознания и личности (Л.С. Выготский, С.Л. Рубинштейн, А.Н. Леонтьев, П.Я. Гальперин) ставит на первый план задачу грамотного формирования сознательной культурно развитой общественно полезной личности и коррекции этого формирования в психологически сложных случаях» (Чеснокова, 2016: 76). Отмеченное автором неравенство фундаментальных теорий, медленный, но явный дрейф психологической науки к одной из них, объективные трудности взаимопонимания - все это свидетельствует о ситуации межпарадигмальности, по Т. Куну, а также ставит под сомнение идею равноправного вхождения отечественной парадигмы в мировую науку на основах плюрализма.
При этом целесообразно оценить ситуацию с обратной интеграцией и ее качеством. К сожалению, как отмечает И.А. Мироненко, здесь также есть проблемы. Отечественная психология «присвоила» уже многое из того, что в советский период только критиковалось как буржуазная наука. Поскольку марксизм не только был востребован в отечественной общественно-гуманитарной мысли, но и являлся одним из важных направлений в западной науке, многие зарубежные психологические теории легко вошли в отечественную. Так, в числе первых в поле отечественного психологического дискурса вошли психоанализ, бихевиоризм, гуманистическая психология и др. Тем более что внутри отечественной психологии уже сформировались разные версии деятельностного подхода с соответственно разным пониманием природы психического. В частности, научная школа С.Л. Рубинштейна, как считают некоторые исследователи, была уже выходом за пределы марксизма (Мясоед, 2018).
Бесспорно, «исторический анализ является бесценным инструментом в обучении концептуальным вопросам» (Elcock, Jones, 2015: 4): знание разных теорий играет соответствующую роль в профессиональном становлении психолога. Однако мы почти не встретим дипломных и диссертационных работ, где были бы взяты в качестве базового теоретического источника, например, бихевиористические концепции: такие работы крайне редки. Гораздо чаще речь идет только об усвоении ряда понятий, но не концепций в целом. Разумеется, такое «сдабривание» языка науки не проходит бесследно: как уже отмечалось, не существует теоретически ненагруженных категорий.
Ситуация в психологии здесь вполне аналогична той, что сложилась в российских социально-гуманитарных исследованиях в целом. Знакомство с исследованиями в области социологии и демографии также «оставляет впечатление, что отечественные социальные науки, отказавшись от идеологического варианта марксизма, практически лишились философской основы вообще, используя в качестве методологического базиса философские интуиции, а не разработанные концепции общества. Как минимум можно констатировать недостаточную связь философии (как общей методологии) и конкретно-научных исследований в социально-гуманитарной сфере» (Мосиенко, 2018: 13). Таким образом, поспешное принятие иных зарубежных теорий без проработки их методологических оснований, а то и смысла ключевых теорий, приводит к эклектике и псевдодиалогу с мировой наукой.
Однако нельзя считать, что всю вину за такое положение вещей нужно возлагать на современное поколений исследователей: есть и объективные причины. Если встать на позиции экстернализма, т. е. учесть, что наука является частью культуры, то разница культур выступает одной из причин, препятствующих диалогу наук и извиняющей описанное положение. Еще в 2003 г. социолог В.А. Ядов на вопрос «Может ли теория иметь “национальные” черты?» отвечал положительно: «Есть исторические примеры, доказывающие полную непригодность теорий, разработанных в одной социально-культурной среде, к обществам существенно иной культуры и институциональных традиций» (2003: 15). Однако, приведя несколько примеров на эту тему, В.Я. Ядов закончил статью оптимистично: высказал уверенность в том, что «российская социология приближается к современному общем мировому уровню» (2003: 17).
Разница культур, конечно, не означает безнадежности диалога с мировой наукой, однако смыслы зарубежных терминов, попавших на российскую почву, произрастают иногда с дополнительными, а то и совсем иными коннотациями, чем в зарубежных дискурсах. Как мы отмечали ранее, «из наличия ярко выраженной специфики отечественной философии следует сделать тот необходимый вывод, что она может и должна развиваться относительно изолированно от западной философии, хотя и в диалоге с ней» (Мосиенко, 2015: 161).
Если парадигмы «несоизмеримы», то диалога между ними быть не может. Поэтому вопрос об интеграции отечественной психологии в мировую науку упирается в необходимость выяснения философских оснований господствующей в отечественной науке парадигмы и честное сопоставление их с философскими основаниями тех теорий, которые превалируют в мировой науке, задают повестку ведущих зарубежных журналов. Только тогда мы сможем честно ответить на вопрос о возможности диалога.
Для начала такого анализа была предпринята попытка обосновать необходимость отбросить термин «мультипарадигмальность» как не только не соответствующий исходному значению понятия «парадигма», но и настраивающий на ложное благодушие и веру в мифический «плюрализм». Иллюзорность этого термина, задающего неверное направление мышлению, отмечают и другие исследователи: идея полипарадигмальности психологии «явно начинает трансформироваться в идею “интеграции” психологического знания» (Бендюков, 2020: 18). Не возражая против «методологического плюрализма», который воспринимается как своеобразный дух времени, автор цитаты возражает против «методологической интеграции»: «любая из базовых форм познания способна самостоятельно, исходя из собственных базовых оснований, создать непротиворечивую “картину мира” и роли человека в этом мире. Иными словами, уже представляет собой “целостность”. Поэтому невозможно всерьез утверждать об интеграции, например, бихевиоризма как естественно-научного направления психологии и психоанализа. Очевидно, что подобная интеграция приведет лишь к “дискурсивной борьбе”, где “игры истины” будут маскировать “игры власти”» (Бендюков, 2020: 18).
Таким образом, интеграция в мировую науку, если ее не путать с мультипарадигмальностью, представляет собой работу в рамках господствующей в западной психологии парадигме, а вовсе не в своей собственной. Интеграция предполагает взаимное дополнение теорий и методов - она возможна только в рамках некоего базового единства. В современной западной психологии активно обсуждается тема смешанных методов - мixed methods (Creamer, Reeping, 2020; McCrudden, Marchand, 2020; McCrudden et al., 2019, 2021), их интеграции (Creamer, 2018), преимущества использования (DeCuir-Gunby, Schutz, 2017) и области их эффективного применения в различных областях знания (Harrison et al., 2020). Смешанные методы определяются как «исследование, в котором исследователь собирает и анализирует данные, объединяет результаты и делает выводы, используя вместе количественный и качественный подходы» (Tashakkori, Creswell, 2007: 4). Необходимость обращения к смежным методов объясняется сложностью объекта изучения, с которым имеют дело психология и другие социально-гуманитарные науки. Подчеркивается, что совмещение количественных и качественных методов - «мощный инструмент для использования сильных сторон одного метода (например, качественное углубленное повествование), чтобы справиться со слабостью другого набора методов (например, отсутствие голоса участников в количественных методах)» (McCrudden et al., 2021). Очевидно, что такая интеграция возможна только в рамках одной парадигмы, т. е. на базе единых философских оснований.
В свете сказанного для дальнейшего развития отечественной психологии было бы полезно не только сожалеть о не вполне состоявшемся диалоге с мировой наукой, но и вслед за социологом В.А. Ядовым анализировать, какие теории «не работают» в реалиях российской культуры в полной мере, какие понятия мировой психологии нами усвоены чисто формально. Необходимость рефлексии над философскими основаниями психологии долгие годы не казалась актуальной, вероятно, по причине иллюзии мультипарадигмальности современной науки.
Возможность мультипарадигмальности в постнеклассической науке. Меняется ли ситуация при переходе к постнеклассической науке? Возможна ли мультипарадигмальность как ее сущностная черта?
Постнеклассическим горизонтам развития психологии посвящено немало исследований: можно выделить работы В.А. Янчука (2003) и М.С. Гусельцевой (2007а), рассматривавших влияние постмодернизма на методологию психологии, обсуждение возможности синергетики стать новой парадигмой психологии (Клочко, 2001; Мазилов, 2013; и др.).
Сама идея о необходимости выделения особого, качественно нового, этапа развития науки как таковой, начавшегося в 70-х гг. XX столетия, утвердилась в российской философии науки относительно недавно: в начале 90-х гг. XX в. (Ильин, 1992). В предисловии к коллективной монографии «Постнеклассика: философия, наука, культура» В.С. Стёпин оценивает идею выделения особого постнеклассического периода в качестве ответа на осознание ограниченности возможности не только классической научной методологии, но и неклассической в контексте исследования сложных систем (Стёпин, Киященко, 2009: 7). Изменение объекта изучения привело к необходимости новой методологии и новым философским основаниям.
Главным моментом этих изменений можно назвать кризис идеала ценностно-нейтрального исследования: философия науки осознала сложность реализации системообразующего признака науки - ее объективности Стёпин В.С. Наука // Новая философская энциклопедия. Т. 3. С. 23-28.. К сожалению, многие поняли это так, что объективность перестает быть одним из главных ориентиров научного поиска. Например, А.В. Никольская, отслеживая в статье движение современной науки от гносеологического понимания истины к онтологическому, приходит к заключению, что «именно множественность интерпретаций стала методологией постнеклассической стадии науки», при этом «ни логические доказательства, ни эмпирические методы не подтверждают теорию, поскольку все теории строятся на основании допущений, сложившихся в результате социальных конвенций» (2013: 162). Таким образом, наука стала реализовывать принцип «в теории возможно все», выдвинутый еще в начале ХХ в. П. Фейерабендом (2007). Этот принцип, называемый также принципом методологического анархизма, характеризует все же не «нормальную» науку (пусть даже на этапе постнеклассической рациональности), а «экстраординарную».