Лидером интерналистского направления в историографии науки, объясняющего развитие науки исключительно интеллектуальными факторами, считается А. Койре (1985). Интернализм отстаивал также Дж. Агасси (1978), принявший в свое время самое активное участие в обсуждении теории научных революций Т. Куна.
Если встать на позицию экстернализма в понимании механизмов научной деятельности Маркова Л.А. Указ. соч., то развитие науки не только имеет внутреннюю логику, но и подвержено социокультурным влияниям. Такое воздействие испытывает даже естествознание (см. анализ М. Рьюзом факторов дарвиновской революции (Ruse, 1979)), тем более социальные и политические потрясения должны оказывать мощное влияние на весь блок социально-гуманитарного знания. Самые видные представители экстернализма: Р. Мертон (создатель социологии науки), Д. Бернал, А. Кромби, Г. Герлак, Э. Цильзель, Дж. Нидам, С. Лили. В частности, Р. Мертон обосновал важность протестантизма для формирования новоевропейской науки (Merton, 1965, 1973: 267-278), а М. Малкей - политических и экономических процессов для развития науки (1983).
Соглашаясь с современными исследователями в области философии науки, можно утверждать, что концепция экстернализма обладает большей объяснительной силой, чем концепция интернализма: без влияния вненаучных факторов феномен научной революции остается не до конца объясненным и понятым (Касавин, Порус, 2020: 9). На это указывали многие критики Т. Куна, справедливо полагая, что «так или иначе, “научная революция” в концепции истории науки Т. Куна - это событие, которое выводит науку за ее собственные границы» (Касавин, Порус, 2020: 9). Другими словами, даже если признать как факт то, что интерналистская историография истинным образом описывает «нормальную» науку, то период научной революции предполагает размыкание научной системы и допущение ее активного взаимодействия с ненаучной сферой. Это следует из тех характеристик революционной ситуации в науке, которые дает сам Т. Кун (и которые мы уже приводили). Без влияния социокультурных факторов сложно объяснить, за счет чего образуется новая научная традиция. Тем более, если учесть, что старая и новая парадигмы, согласно Т. Куну, несоизмеримы: «Узкий сциентизм, игнорирующий философскую идею многообразия типов знания, лишает себя ключа к пониманию всякого крупного идейного поворота. Революция - это всегда выход за пределы данного, очевидного и даже мыслимого благодаря вторжению внешнего многообразия во внутреннюю интеллектуальную историю» (Касавин, Порус, 2020: 12).
Сам Т. Кун допускал возможность влияния психологических и социальных факторов на процесс выбора между конкурирующими теориями и формирование новых научных сообществ: «Логический анализ ситуаций выбора может оказаться совершенно бесполезным, поскольку “парадигмы” (господствующие образцы решения научных проблем - “головоломок”) задают и свою собственную логику, а у разных парадигм могут быть разные логики» Порус Н.В. Кун, Томас Сэмюэл // Новая философская энциклопедия. Т. 3. С. 355..
Итак, если мы примем экстерналистскую методологию, то научная революция - это кардинальная перестройка науки, в ходе которой осуществляется отбор новых стратегий научного поиска за счет обращения к эвристическому потенциалу культуры. С учетом связи культуры с обществом можно сделать вывод, что через новые научные революции в науку идет некий «социальный запрос», отражающий изменившиеся потребности и интересы общества. Поэтому так часто социально-политические и культурные (в том числе научные) революции оказываются близкими по времени, а то и хронологически совпадающими.
Для уточнения предложенной методологии остается выяснить, в чем суть этой кардинальной перестройки - что именно меняется в ходе революции. Для ответа на этот вопрос предлагаем опереться на экстерналистскую концепцию В.С. Стёпина - отечественного мэтра философии науки, идеи которого уже много лет лежат в основе аспирантских курсов по истории и методологии науки.
Научная революция как смена оснований науки (В.С. Стёпин). Согласно В.С. Стёпину, содержанием научной революции является смена ее оснований. В структуре научного знания в качестве оснований он выделяет: 1) научную картину мира; 2) идеалы и нормы научной деятельности; 3) философские основания Стёпин В.С. История и философия....
Научные картины мира («схема объекта», т. е. «образы предмета исследования») фиксируют ключевые системные характеристики изучаемых объектов. Идеалы и нормативные структуры науки («схема метода») отражают социальные нормативы, фиксирующие роль науки и ее ценность для общества, а также собственно познавательные установки. В структуре последних В.С. Стёпин выделяет идеалы и нормы описания и объяснения, доказательности и обоснования, построения и организации знаний Стёпин В.С. История и философия..
Однако «схемы объекта» и «схемы метода» как на этапе их формирования, так и в последующие периоды развития научного знания нуждаются в своеобразной стыковке с господствующим мировоззрением той или иной исторической эпохи, категориями ее культуры. Такую стыковку обеспечивают философские основания науки. В их состав входят, наряду с обосновывающими постулатами, также идеи и принципы, которые обеспечивают эвристику поиска. Эти принципы, согласно В.С. Стёпину, целенаправляют перестройку нормативных структур науки и картин реальности, а затем применяются для обоснования полученных результатов - новых онтологий и новых представлений о методе. Таким образом, основания науки обеспечивают включенность науки в культуру и проводят обратный эвристический импульс.
В рамках философских оснований науки В.С. Стёпин выделяет две взаимосвязанные подсистемы:
1) онтологическую, представленную сеткой категорий, которые служат матрицей понимания и познания исследуемых объектов (категории «вещь», «свойство», «отношение», «процесс», «состояние», «причинность», «необходимость», «случайность», «пространство», «время» и т. п.);
2) эпистемологическую, выраженную категориальными схемами, которую характеризуют познавательные процедуры и их результат (понимание истины, метода, знания, объяснения, доказательства, теории, факта и т. п.).
Обе подсистемы исторически развиваются в зависимости от типов объектов, которые осваивает наука, и от эволюции нормативных структур, обеспечивающих освоение таких объектов.
Основания науки остаются неизменными в ходе рутинного развития науки, поэтому есть периоды в развитии науки, когда рефлексия над методологией не нуждается в обращении к предельным основаниям. Такая рефлексия востребована обычно только на этапе научных революций. Согласно концепции научных революций В.С. Стёпина, изменение этих оснований и означает революционные изменения в науке - либо глобальные (когда меняются все три основания), либо частичные (изменение только одного-двух оснований при неизменности философских). Следовательно, смену философских оснований можно обнаружить только в случае глобальной научной революции.
Таким образом, экстерналистская концепция В.С. Стёпина и его школы обладает большей объяснительной способностью. Если принять данную структуру научного знания, то «несоизмеримость» старой и новой парадигм вполне понятна: у них разные основания, в том числе философские. Смысл понятий зависит не только от воли говорящего или пишущего, но прежде всего от концептуального контекста, в данном случае от концепции объекта исследования (картины мира), соответствующей этому объекту методологии и синтезирующей данную картину мира и данную методологию философской системы.
Описание исследования: революционная ситуация в психологии.
1. Проблема критериев научности. Проблема научности была болезненной для психологии с момента ее возникновения, как и для любой социальной или гуманитарной науки. Именно потому что появление социально-гуманитарных наук пришлось на то время, когда идеал научности сложился по образцу естественно-научного знания, им долго пришлось осмыслять свою специфику в этом вопросе. Судя по современным публикациям, тема научности психологии и ее критериев по-прежнему находится в поле проблематизации.
Взгляд на современную ситуацию с позиции межпарадигмальности как минимум позволяет отнести остроту этой проблемы к ситуации научной революции. Согласно концепции В.С. Стёпина, революция означает перестройку нормативных структур науки, в том числе критериев научности. Это же следует из теории Т. Куна: в революционной ситуации наука «становится похожей на другие сферы умственной активности, например на споры философов или ценителей искусства, астрологов или психоаналитиков. Только в периоды “нормальной” научной деятельности можно строго отличить науку от того, что наукой не является» Порус Н.В. Указ. соч. С. 354..
Автор данного комментария к концепции Т. Куна высказывает даже предположение, что мыслителя интересовала не революция, а прежде всего «нормальная» наука. В соавторстве с И.Т. Касавиным Н.В. Порус пишет, что представление о Т. Куне как революционере в истории и философии науки - не более чем миф, поскольку он рассматривал научную революцию как период «разброда и шатаний», который следует преодолеть всеми возможными средствами (Касавин, Порус, 2020: 10). Для Т. Куна, как и для ряда других ученых, считают они, «характерно стремление поставить в центр своих рассуждений именно “нормальную науку”, чтобы затем исследовать условия и причины возникновения ее “ненормальных” (революционных) состояний» (Касавин, Порус, 2020: 14).
Несмотря на резкость высказываний относительно «мифа о Куне», в какой-то мере И.Т. Касавин и В.Н. Порус правы: теория Т. Куна противостоит неопозитивизму и в споре с ним создается, а представители последнего были заинтересованы именно в нахождении демаркационной линии между наукой и ненаукой. Согласно Т. Куну, а также всем другим некумулятивистским концепциям, последовавшим за ним, критерии научности не универсальны, но конкретно-историчны. Что считать наукой - каждый раз заново решается новой парадигмой. Это не исключает последующего «переписывания» истории науки, подобно тому как переписывается политическая история после социальных революций.
В отечественной психологии также существует прерывание традиции, связанной с парадигмой советского периода. Обратившись к истории нашей науки, мы увидим большую степень зависимости исследований от политической и социальной сфер, что далеко не всегда полезно самой науке.
При условии понимания ситуации трех последних десятилетий как революционной совсем не удивительны сетования по поводу утраты профессионализма, размывания границ психологии паранаучными, а то и откровенно оккультными, концепциями. В частности, об этом пишет И.А. Мироненко в своей монографии (2015). Она выделяет три «интеллектуальных пространства», сосуществующих в отечественной психологии сегодня: последователи субъектно-деятельностного подхода, последователи национально-специфических теорий («славянофилы»), последователи зарубежных школ («западники»). Наиболее ценными достижениями, на ее взгляд, обладает парадигма субъектно-деятельностного подхода.
При этом ее надежды на «спасение» данного подхода связываются с интеграцией отечественной психологии в мировую: «Ученых, работающих в русле субъектно-деятельностного подхода, на Западе готовы услышать....им есть что сказать. У российских психологов есть все основания для полноценного участия в диалоге с Западом. Классические теории, известные на Западе, прежде всего теория Л.С. Выготского, развивались и на родной почве, и развитие это было иным, нежели на Западе, и, возьму на себя смелость сказать, российские психологи продвинулись здесь значительно дальше зарубежных коллег» (Мироненко, 2015: 47).
И.А. Мироненко задается вопросом: «Нужна ли эта интеграция российским ученым?»: «чтобы субъектно-деятельностный подход мог развиваться дальше, он должен быть интегрирован в мейнстрим, только так может развиваться эта российская психология. В самой России сегодня нет необходимых ресурсов, нет соответствующего социального заказа на фундаментальные теоретические разработки такого уровня и такой направленности, нет соответствующих людских ресурсов. Нужно объяснить западным коллегам суть наших теорий понятно и на их профессиональном языке (что и по-русски не просто). Но другого пути нет» (2015: 48). Автор этих строк считает, что интеграция проблематична, но все же возможна. Как видится эта проблема с позиции межпарадигмальности?
2. Проблема интеграции отечественной психологии в мировую науку. И.А. Мироненко констатирует: несмотря на надежды быстрой и легкой интеграции отечественной психологии в мировую, появившиеся еще 30 лет назад, на сегодняшний день она так и не состоялась. Достижения отечественной мысли не входят в ряд работающих, обсуждаемых парадигм современной западной психологии. Российских достижений в мировой науке не знают. Автор отмечает: «Процесс принятия и включения в свой контекст чужеродных элементов имеет односторонний характер. Отечественные ученые переводят, излагают, цитируют и включают в образовательные программы концепции западных авторов. Встречное же движение фактически отсутствует, отечественная наука начиная с середины XX в. остается недостаточно известной мировому научному сообществу и не вызывает интереса. Укрепляется отношение к российским ученым как к представителям развивающейся страны, которые следуют по пути, проложенному западными коллегами» (Мироненко, 2015: 19-20).
Среди факторов, мешающих включению в диалог с мировой наукой, И.А. Мироненко отмечает ряд имеющихся проблем, в том числе разность смыслов, вкладываемых в одни и те же понятия, которыми оперирует отечественная и мировая психология. В частности, понятие «личность» означает там нечто иное, а именно - то, что у нас обычно называется понятием «субъект» (Мироненко, 2010). Другими словами, мы говорим с мировой наукой на «разных языках».