И тем не менее, вплоть до конца 1920-х гг. курс партии (и лично Сталина) в отношении индустриализации и коллективизации остается умеренным. Так, пятилетний план развития народного хозяйства, принятый в 1929 году, и выбранный из двух предложенных Госпланом СССР вариантов («отправной» и «оптимальный», т. е. с увеличением выпускаемой продукции на 20%), был «оптимальным», однако, как считают исследователи, он не был радикальным, т. е. не предполагал «чрезвычайных» мер [13]. Однако в конце этого же года «…И. Сталин переходит на точку зрения политики сверхиндустриального скачка. Выступая в декабре 1929 года на съезде ударников, он выдвинул лозунг «Пятилетку -- в четыре года!». Одновременно стали пересматриваться плановые задания в сторону их увеличения. Ставилась задача ежегодно удваивать капиталовложения и увеличивать производство на 30%. Берется курс на осуществление индустриального рывка за минимально короткий исторический срок» [13]. Одновременно берется курс на ускоренную коллективизацию крестьянских хозяйств, которые, объединившись в колхозы, должны были обеспечивать страну необходимой ему товарной продукцией (зерном), для продажи его за границу и получения необходимой государству валюты для целей перевооружения имеющейся и создания новой промышленности. В итоге за несколько лет (с 1929 по 1933 гг.) в колхозы было объединено абсолютное большинство крестьянских хозяйств, в отношении несогласных (т. н. кулаков и подкулачников) были применены массовые репрессии, с расстрелами и выселениями.
Чем объяснить подобную резкую перемену в политике высшего советского руководства на рубеже 1920-х -- 1930-х гг.? Предлагаются разные объяснения, в том числе такие, как революционное нетерпение народа и членов партии на фоне усугубляющегося кризиса капиталистической системы (начало Великой депрессии в США), стремление Сталина ускорить индустриализацию в связи с ухудшением международной обстановки (в 1929 г. Англия разорвала дипломатические отношения с СССР) и возникновением реальной угрозы военного вторжения, также -- стремлением форсировать промышленное строительство как условие для проведения скорейшей коллективизации (т. е. перехода на социалистические рельсы) в деревне. Наиболее убедительное объяснение происходящего, с нашей точки зрения, дал политолог Б. Ю. Кагарлицкий, показавший в книге «Периферийная империя: циклы русской истории», что в основе данного решения о форсированной индустриализации и коллективизации лежали два фактора, примерно совпавших по времени. Внутренний фактор -- это очередной кризис хлебозаготовок в 1927-1928 гг., вконец убедивший Сталина в необходимости действовать радикальным образом -- т. е. объединить крестьян в колхозы, ликвидировав тем самым саму возможность возникновения впредь подобных кризисов. Но наиболее важным, по мнению Кагарлицкого, был не внутренний (в конце концов на протяжении 1920-х гг. страна пережила не один кризис хлебозаготовок), а внешний фактор -- а именно, падение цен на сельскохозяйственную продукцию (а именно она выступала основным предметом экспорта СССР и источником средств для индустриализации) на Западе в результате начала Великой депрессии. «Стратегия советской индустриализации была основана на том, что вывозя зерно, государство приобретало оборудование и технологии. Падение мировых цен, сопровождавшееся ростом внутренних цен на хлеб, при одновременном сокращении экспорта в совокупности создавали критическую ситуацию. Программа индустриализации оказалась под угрозой провала» [16]. В результате от первоначальных мер в духе «военного коммунизма» (принудительное изъятие «излишков» зерна у крестьян) государство переходит к сплошной коллективизации, т. е. объединению крестьян в колхозы, чтобы таким образом получить возможность контролировать процесс «изнутри» (т. е. непосредственно управлять сельским хозяйством). Не случайно поэтому 1929 г. получил название года «Великого перелома» (по одноименной статье Сталина, обосновывающий новый курс), при том, что, как указывает Кагарлицкий, «Великая депрессия на Западе подтолкнула «Великий перелом в России» [16]. Сочетание этих двух экономических факторов -- внутреннего и внешнего, вместе с нарастающей военной угрозой становятся для сталинского руководства очевидными причинами резкого и радикального изменения внутриполитического курса.
Вместе с тем, проблема состоит в том, что даже имея объективные основания в действительности (на что указывает ряд авторитетных авторов), сталинская политика «большого скачка» (и это является практически общепризнанным в современной литературе) привела к существенным экономическим диспропорциям, вызвала серьезнейшую дезорганизацию народного хозяйства и имела значительные социальные последствия [8, с. 78-116]. В итоге фактический провал первой сталинской пятилетки (1928-1933 гг.) руководство партии вынуждено было исправлять уже при составлении нового пятилетнего плана -- на 1933-1937 гг. Второй пятилетний план носил уже гораздо более умеренный и либеральный характер (в частности, были сделаны значительные уступки крестьянству, усилено материальное стимулирование труда на предприятиях, постепенно отменена карточная система, в целом смягчена политика репрессий), что позволяет провести условную аналогию с переходом от политики «военного коммунизма» к новой экономической политике, предпринятым в начале 1920-х гг.
В целом значение сталинской индустриализации заключается в том, что впервые за годы двух пятилеток в стране было завершено создание современной промышленной и технологической базы, позволившей СССР превратиться в самостоятельную в экономическом отношении державу -- цель, которую не смогло достигнуть в свое время либеральное правительство Витте. И эта цель была достигнута во многом за счет того, что модернизация хозяйства, осуществлявшаяся сталинским руководством, происходила за счет собственных ресурсов страны, без возникновения финансовой зависимости от западного капитала (как это произошло при царском правительстве). Как отмечает в связи с этим Б. Ю. Кагарлицкий, «достижения первых пятилеток предопределены были не репрессиями против крестьян, а неучастием советской России в международном процессе накопления капитала. Именно это отсоединение от миросистемы, de-linking, пользуясь терминологией Самира Амина, позволило сосредоточить все средства на решении главной задачи индустриализации. Именно эта независимость от мировых рынков капитала позволила советской индустрии набрать вполне приличные темпы уже к середине 20-х гг.» [16].
Одним из важнейших обстоятельств, предопределивших успех индустриализации, несомненно, были серьезные вложения в человеческий капитал. Наряду с индустриализацией и коллективизацией, в стране осуществляется культурная революция, которая должна была коренным образом изменить облик советского человека и советского общества. Эта политика предполагала ряд мероприятий. Во-первых, это ликвидация неграмотности среди населения. Строятся новые школы, профессионально-технические училища, которые должны были готовить квалифицированных рабочих для «строек социализма». Большое внимание оказывается развитию науки и техники. В 1930-е гг. действует свыше 1800 научных учреждений [13]. Значительные достижения появляются в области искусства (так, в этот период происходит становление советского киноискусства). Большие изменения претерпевает система управленческих кадров: вместо старых, «буржуазных», специалистов-управленцев, на руководящие посты приходят новые люди, в основном из социальных низов. Период второй половины 1920-30-х гг. -- это период невиданной социальной мобильности, когда миллионы людей из разоренной коллективизацией деревни двинулись в города, для того чтобы стать промышленными рабочими, а часть из них заняла руководящие посты в новой системе управления. Таким образом, даже при том, что сталинская политика индустриализации предполагала значительную экономию в области народного потребления, она смогла ощутимым образом поднять жизненный уровень миллионов людей, бывших крестьян: «уровень потребления людей оставался невысоким. И тем не менее страна добилась впечатляющих экономических результатов. Миллионы советских людей получили образование, значительно повысили свой социальный статус, приобщились к индустриальной культуре; десятки тысяч, поднявшись с самых «низов», заняли ключевые посты в хозяйственной, военной, политической элите. Для миллионов советских людей строительство нового общества открыло перспективу, смысл жизни. Очевидно, все эти обстоятельства легли в основу поражавшего западных деятелей культуры и удивляющего нас сегодня жизнерадостного мироощущения значительной части советских людей того времени» [13].
К этому можно было бы добавить осуществленную уже в годы первых пятилеток полную ликвидацию безработицы в СССР (проблема, хронически не решавшаяся в годы НЭПа), а также политику постепенного улучшения положения трудящихся масс (в рамках т. н. сталинско-фордистской модели, обеспечивающей постепенный рост уровня жизни за счет ежегодного снижения цен и одновременного роста заработной платы), сочетавшуюся (уже в годы второй пятилетки) с повышенным материальным вознаграждением успешного, квалифицированного и высокопроизводительного труда (стахановское движение). В целом, такая социальная атмосфера порождала у людей ощущение того, что общество, в котором они живут -- это общество подлинной социальной справедливости и равенства, общество воплощенной социальной утопии. И не случайно, что именно в этот период единение народа и власти достигло наивысшей точки, а массовый энтузиазм в деле построения социализма был колоссальным [3, с. 500].
В то же время нельзя пройти мимо той оборотной стороны сталинского режима (включая политику форсированной индустриализации и насильственной коллективизации), которая вызывает его жесткую критику со стороны многих левых и либерально настроенных мыслителей. Эта критика, как известно, связана в первую очередь с чрезвычайно высокой социальной ценой реформ, осуществленных Сталиным, а также с сопровождавших эти реформы политикой репрессий. Прав И. К. Пантин, подчеркивая эту трагическую раздвоенность советского общества в годы строительства социализма: «действия людей в это время отличаются невиданным энтузиазмом (строили небывалое -- социализм) и одновременно невиданной жестокостью. Каждый успех приобретается ценой утрат, экономический прогресс шел рядом с моральным регрессом. Порожденный революцией экономический подъем сделал людей глухими к чужим страданиям («лес рубят -- щепки летят»). Выполнение планов любыми средствами, невзирая на жертвы и лишения, становится правилом. Общество превращается в заложника замыслов партии и государства. Преступления против отдельных людей и даже целых социальных слоев становятся обыденностью: расстреливали и ссылали в лагеря классовых врагов, заговорщиков, а не людей. В деморализованном общественном сознании торжествует точка зрения инквизиторов и фанатиков, когда всех подозрительных зачисляли во «враги народа» и «отступники», считая их истребление богоугодным делом» [27, с. 278]. В этом контексте даже, казалось бы такой позитивный факт, как очень высокая социальная мобильность населения (из деревень в города) оборачивается значительной проблемой для общества, варваризацией структур власти и управления, поскольку влечет за собой не поднятие, а наоборот, понижение культурного уровня в результате проникновения значительной массы полуграмотных и малокультурных людей в органы исполнительной власти в условиях тотального огосударствления экономики и общества («феномен Шарикова», описанный в романе «Собачье сердце» М. Булгакова). Все это сочеталось с эксплуатацией (и сверхэскплуатацией) крестьянского населения, массовыми репрессиями (продолжавшимися на всем протяжении 1930-х гг., и вылившиеся в т. н. Большой террор непосредственно перед началом Второй мировой войны). Все это, на наш взгляд, не позволяет дать однозначную оценку сталинским преобразованиям в экономике, политике, обществе, за исключением одного -- что преобразования эти носили фундаментальный характер и на десятилетия вперед заложили основы советского общества и государства, определили их наиболее характерные черты.
Экономика и общество в позднесоветский период (1950-1970-е гг.).
Несмотря на успешную в целом модернизацию экономики и общества, произведенную в сталинский период (со 2-й половины 1920-х гг.), уже в начале 1950-х гг. встает вопрос о необходимости дальнейшего реформирования. Эта необходимость была связана с рядом обстоятельств. Прежде всего, сталинская экономика носила военно-мобилизационный характер и опиралась на мощный государственный (бюрократический) аппарат и жесткую систему планирования. Общим местом среди историков стало признание того, что такая система эффективна только во времена военной угрозы, но плохо работает в мирное время. Второе обстоятельство -- необходимость в значительном повышении уровня и качества жизни населения, удовлетворение материальных потребностей которого оставалось крайне скудным на протяжении всего сталинского периода. И, наконец, третье -- изменение характера самой эпохи -- постепенно мир из индустриального превращался в постиндустриальный, для которого было характерно уже не массовое производство, но индивидуальное творчество, связанное с развитием науки и технологий. Последнее обстоятельство оказывалось прямо не совместимым с тоталитаризмом как типом политического режима, подавляющим индивидуальную свободу, и требовало раскрепощения общества. Этим требованиям новой эпохи в значительной мере отвечали преобразования, начавшиеся в советском обществе с середины 1950-х гг. и получившие название «хрущевской оттепели» или «славного (великого) десятилетия».
Ведущая социальная тенденция новой эпохи -- особое внимание к личности, ее потребностям. Эта тенденция в определенной мере дала о себе знать уже в середине 1930-х гг. (вторая сталинская пятилетка), и в определенной мере проявляла себя и в послевоенный период (общая, характерная для сталинской экономики, установка на снижение себестоимости продукции и ежегодное понижение цен), однако наиболее выраженной она становится в период уже после смерти Сталина в 1953 г. Так, в программе нового главы советского правительства Г.М. Маленкова уже присутствуют все черты социально ориентированной экономики. Была сделана ставка на то чтобы уделять больше внимания производству потребительских товаров и повышению жизненного уровня населения, для чего предполагалось значительное перераспределение средств в пользу легкой промышленности и сокращения производства в области тяжелой промышленности. Были проведены изменения и в аграрной политике: снижены налоги с крестьян и подняты закупочные цены на сельхозпродукцию. Одновременно проводилась политика разрядки международной напряженности и движения в сторону мирного сосуществования с капиталистическими странами [14].
Однако в силу обстоятельств острой борьбы за власть после смерти Сталина между его преемниками (Г.М. Маленков, В.М. Молотов, Н.И. Булганин, Л.М. Каганович, Л.П. Берия, Н.С. Хрущев), дело построения социально ориентированной экономики и новой системы управления экономикой и обществом было суждено реализовать не Маленкову, а другому человеку из непосредственного сталинского окружения -- Н.С. Хрущеву.
Несомненно, преобразования, которые осуществил Н.С. Хрущев сначала на посту руководителя партии, а затем совмещая посты Первого секретаря ЦК партии и главы правительства, в значительной мере диктовались и особенностями личности самого Никиты Сергеевича. «Н. Хрущев вышел из самых низов народа. Он любил хвастать, что в детстве пас гусей. Эта колоритная фигура представляла собой контраст инверсионного типа по отношению к Сталину. Хрущев был идеальным воплощением новой инверсии, направленной на утверждение специфических ценностей ведомств, организаций, стремящихся жить в мире как с высшей властью, так и с народом. Он пытался сочетать интересы бюрократии с ценностями массового сознания, соединить бюрократию со стремлением к уравнительности, совместить вражду к начальству и сословные привилегии, слить в единое целое разнородные силы. В основе его действий лежал утилитаризм, выступавший в форме здравого смысла прижимистого мужичка, который блюдет свой интерес и которому палец в рот не клади. Хрущев взлетел вверх, так как новая ситуация требовала лидера, который имел бы какую-то мало-мальски пригодную интерпретацию новой массовой инверсии» [3, с. 365-366].
Первые шаги Хрущева по улучшению жизни народа и поиску социального согласия проявились уже в его докладе о культе личности Сталина на XX съезде партии в 1955 г. и в целом в политике десталинизации. «Испытывая мощное давление снизу, новая власть освободила миллионы заключенных и прекратила массовый террор, что, кроме всего прочего, означало качественное изменение отношения к личности, признание ее жизни ценностью, признания ее права на пищу, жилье, подачу жалоб и т. д. Высшая ценность переместилась вниз. Началась новая жизнь» [3, с. 564-565].
Однако характерно, что новый поворот в политике модернизации (построение социально ориентированной экономики, признания социальных прав личности и начало демократизации общества) сочетался в представлениях Хрущева с типично большевистскими методами ее осуществления, а именно: с политикой административных реорганизаций и ставкой на «ускорение». «Романтическая эйфория, присущая новой правящей элите, опиралась на уверенность, что реальное воплощение принципов Правды на основе всеобщего согласия позволит быстро удовлетворить утилитарные потребности народа. Отсюда -- требование ускорить экономическое развитие общества» [3, с. 566].