В целом экономические итоги НЭПа оцениваются в литературе как достаточно благотворные -- была преодолена хозяйственная разруха, начался рост промышленности, росло потребление хлеба, строились электростанции, происходил рост государственных накоплений, нормализовались отношения с западными державами (торговые и политические). Происходили также заметные изменения на уровне повседневности -- все больший рост признаков буржуазного образа жизни [25]. Однако главным, повторим, были не только (и не столько) экономические успехи -- сколько «успехи» цивилизационные, состоящие в признании возможности сочетать различные социально-экономические уклады в рамках рыночной экономики при ведущем значении пролетарского государства. Как отмечает И.К. Пантин, несмотря на двойственность, непоследовательность взглядов Ленина в тот период на то, какого рода экономические отношения являются «правильными», т. е. соответствующими социализму, в целом «…вождь Октябрьской революции отстаивает путь компромисса». «Вместо призывов к «решительности» (насилию) в ленинском лексиконе выдвигаются на первый план такие понятия как «компромисс», «уступка», «уступчивость», «постепенство» и «реформизм», «оживление предпринимательства» и т. п.» [27, с. 270]. Иными словами, историческое значение НЭПа состояло в том, что в его рамках формировалась принципиально иная (по сравнению с «военным коммунизмом») концепция общественного развития, предполагавшая не революционный, а эволюционный путь общественных преобразований. И в этом качестве данная концепция в полной мере соответствовала требованиям новой эпохи (XX в.) [27, с. 267], и задачам модернизации.
Тем не менее, несмотря на достигнутые при помощи новой экономической политики успехи, уже в конце 1920-х гг. НЭП по инициативе нового, сталинского, руководства был свернут. Непосредственной причиной этого стал кризис хлебозаготовок 1927-1928 гг., однако истинные причины сворачивания НЭПа лежали глубже, и коренились в особенностях экономического и социокультурного развития России в послереволюционный период.
Среди причин, обусловивших сворачивание НЭПа, называют следующие. Первая носила чисто экономический характер и заключалась в том, что советскому руководству, допустившему элементы рыночных отношений в экономике ради поднятия народного хозяйства в короткие сроки, так и не удалось решить наиважнейшую задачу -- обеспечить «смычку» города и деревни. Смычка, по замыслам основателей новой экономической политики (Ленина, а затем Н. И. Бухарина), должна была состоять в том, что и город и деревня производят каждый свою продукцию (город -- промышленную, деревня -- сельскохозяйственную), которую затем покупают друг у друга. Но при этом НЭП предполагал, что происходит не прямой (натуральный) товарообмен, как это могло быть при «военном коммунизме», но продажа городом и деревней соответствующей продукции по рыночным ценам. Однако проблема заключалась в том, что ни город, ни деревня, из-за неразвитости товарных, капиталистических отношений, порождавшей бесхозяйственность, влекшей высокие издержки производства, так и не смогли образовать цены на свою продукцию, которые были бы приемлемы для другой, покупающей, стороны. В итоге складывалась парадоксальная ситуация: продукцию, которую производил город, не могла покупать деревня, и наоборот. «Так, цены на продукцию сельского хозяйства, если они устраивали производителей, были слишком высокими для массового потребителя, для промышленности. Наоборот, снижение цен на продукты сельского хозяйства до уровня массовой доступности приводило к тому, что они не устраивали производителя на селе, который в результате ничего не мог купить. Очевидно, что цены на промышленные товары обладали той же особенностью: если они удовлетворяли производителей, то для сельского хозяйства, для потребителей на селе они были недоступными, но если они снижались, то промышленность работала в убыток. Отсюда -- ножницы цен, дефицит, стремление менять дефицит на дефицит, избежать реализации за деньги без дополнительного социального эффекта. Отсюда нежелание крестьян продавать хлеб. Это имело место, например, еще при царе Алексее Михайловиче, когда медные деньги потеряли свою ценность» [3, с. 466]. Общая неразвитость капитализма в городе и на селе обнаруживала себя также в трудностях перехода от легкой промышленности к тяжелой, в продукции которой крестьяне были бы заинтересованы в большей мере, в отсутствии долговременных контракторных отношений между поставщиками продукции и покупателями, в неразвитости кооперации на селе, которая способствовала бы аккумулированию накоплений для приобретения нужных крестьянам городских товаров [29, c. 502].
Другая причина сворачивания НЭПа имела социокультурный характер. Выше мы уже говорили о том, что введение новой экономической политики имело не только важный хозяйственный эффект, выразившийся в общем подъеме народного хозяйства, но и весьма заметный результат, сказавшийся на повседневной жизни советского человека. А именно -- речь идет о появлении «нэпмана», нового (а точнее, старого) социального типа, мелкого и среднего буржуа, с которым, казалось, покончила революция. В итоге результатом развития капитализма в городе и деревне становилось новое социальное расслоение, допущение которого в жизни нового советского общества воспринималось основной массой населения чуть ли не как предательство дела революции. Возникала зависть, ненависть к «нэпману», в атмосфере которой новому сталинскому руководству, опиравшемуся как раз на социальные низы, использовавшему в своих целях их настроения, не составляло большого труда свернуть новую экономическую политику в пользу реставрации методов «военного коммунизма».
И, наконец, еще одна важная (если не наиважнейшая) причина сворачивания НЭПа и перехода к командно-административной системе управления народным хозяйством -- личностные особенности нового (после Ленина) советского руководителя -- И. В. Сталина. Известен основной аргумент Сталина, использовавшийся им для оправдания сворачивания НЭПа и начала ускоренной индустриализации: страна находится во враждебном окружении капиталистических стран (исследователи считают, что угроза новой войны в тех условиях была вполне реальной), но отставание советского промышленного развития от ведущих стран настолько велико (Сталин, значительно преувеличивая, оценивал его в 50-100 лет), что только форсированная индустриализация, опирающаяся не на рынок, а на жесткую систему государственного планирования и принуждения способна сократить это отставание и создать предпосылки для выживания Советского государства в данных крайне неблагоприятных условиях. Это, в свою очередь, согласно точке зрения Сталина, требовало превращения страны в «осажденную крепость», т. е., иными словами, возрождение идеологии и практики «военного коммунизма». «В дискуссиях второй половины 20-х годов XX века по поводу нэпа все более важное место занимает проблема внешнеполитического положения страны, резкого увеличения влияния внешних факторов на развитие страны в перспективе 15-20 лет, которые становятся все более угрожающими. Отсталость экономики делает страну весьма уязвимой с точки зрения отражения внешних угроз. Образ осажденной крепости достаточно точно передает своеобразие складывавшихся отношений с Западом» [33, с. 194].
В самом деле, социально-экономическое отставание страны от ведущих западных держав было весьма значительным (по некоторым оценкам, оно имело «стадиальный масштаб» [11, с. 159]), и заключалось не только в отсутствии в стране современного (по меркам того времени) промышленного комплекса, но и необходимых технологий и средств производства (производство находилось в целом в домашинной стадии). Однако нам представляется важным учитывать в данном контексте личностные особенности самого Сталина, обусловленную его особым характером, склонность к «черно-белому», прямолинейному мышлению, очевидную склонность к сверхценным образованиям (явное преувеличение технико-технологического отставания России и неизбежности военной угрозы), которые, на наш взгляд, стали одной из главных причин начала политики форсированной индустриализации. Настолько же, насколько синтонный (сангвинический, естественно-жизнелюбивый) характер Ленина (при всей присущей ему авторитарности) в конечном счете привел вождя Октябрьской революции к идее сбалансированного, постепенного, эволюционного развития, учитывавшего в реальной практике компромисса интересы разных социальных групп (прежде всего, рабочих и крестьянства), настолько же прямолинейный, авторитарно-напряженный (эпилептоидный) безнравственный характер Сталина привел его к идее командно-административной, тоталитарной системы власти, опиравшейся на насилие и принуждение, как единственно возможной в тех конкретных исторических условиях. Правы Е. Г. Плимак и И. К. Пантин, отмечающие, что «…никем не доказано, что навязанный Сталиным стране путь был единственным путем спасения страны в 30-е и 40-е годы. <…> Далее, абсолютно нет никаких оправданий для развязывания Сталиным и его подручными массовых репрессий в СССР, особенно в 1937-1938 годах, в период так называемой «ежовщины» [28, с. 334]. В целом, режим, созданный Сталиным в 1930-40-е гг., однозначно подпадает под определение тоталитарного, а его характер в значительной мере определялся личностными особенностями и мировоззрением руководителя Советского государства, тесно спаянными в тот период с общим радикально-уравнительным, революционным настроемосновной массы населения России. В итоге в стране под видом социализма было построено нечто совершенно иное, прямо ему противоположное -- создана командно-административная система во главе с вождем и управлявшаяся мощным бюрократическим аппаратом, при этом население реально оказалось отстранено от управления страной. Можно согласиться с утверждением, что «Сталин был самым сильным выразителем наступившей новой эпохи в развитии России. Правда, историческую задачу этой эпохи составлял уже не социализм, а держава » [27, с. 282].
В то же время, говоря о Сталине и сталинизме как социокультурном феномене, невозможно не сказать о тех выдающихся достижениях в области народного хозяйства, которые были сделаны в этот период, как и о социальных и экономических издержках этих достижений. Характеризуя преобразования в экономике и обществе в целом, осуществленные в тот период, исследователи говорят даже о «русском чуде», понимая под ним «фантастические свершения в промышленной сфере», а также произведенную революцию в сфере образования, науки и технологий [32, с. 143].
В теоретическом плане сталинский курс на индустриализацию и коллективизацию может быть понят в общем контексте изменения концепции развития страны в середине 1920-х гг. Речь идет о формировании и последующем утверждении в качестве официальной концепции «строительства социализма в одной стране », первоначально инициированной Сталиным. Отметим, что ставка на осуществление внутренних преобразований как важнейшей предпосылки закрепления завоеваний Октябрьской революции была сделана уже Лениным в начале 1920-х гг., и вылилась в итоге в комплекс мероприятий, получивший название новой экономической политики. Однако Ленин, понимая необходимость в более реалистичном политическом курсе в условиях спада мирового революционного движения, все же, до конца своих дней связывал окончательную победу революции в России с мировой пролетарской революцией [26, с. 147]. Что в целом соответствовало учению Маркса, согласно которому социалистическая революция должна с необходимостью произойти сначала в странах развитого капитализма, причем не в одной отдельной стране, а в нескольких странах одновременно. Поэтому даже при том, что правомерно рассматривать НЭП (как мы сделали это выше) в качестве национальной модели модернизации, это не отменяет того факта, что в стратегическом плане речь шла об удержании большевиками власти, в отношении чего союз с крестьянством был скорее средством, а не целью развития. Ситуация радикально меняется после смерти Ленина в 1922 г. и началом острой борьбы за власть среди партийных большевистских лидеров. К этому необходимо добавить достаточно серьезный теоретический кризис, в котором оказалось большевистское руководство в связи со стабилизацией внутри капиталистического лагеря и не оправдавшимися надеждами на скорую пролетарскую революцию в этих странах. На этом фоне особенно выделяется фигура Сталина, который, опираясь на широкие массы, недовольные политикой НЭПа (в том числе среди рядовых членов партии), выдвигает концепцию «строительства социализма в одной стране» -- которая, по его мнению, призвана была преодолеть кризис, сделав ставку не на продолжение мировой революции в обозримой перспективе, но, скорее, изменить приоритеты в сторону продолжения революционных преобразований внутри отдельно взятой страны (СССР). «Сущность доктрины социализма в одной стране заключалась в том, чтобы отдавать теперь преимущество укреплению существовавшего режима в Советском Союзе, а не завоеванию власти где-нибудь в другом месте, считать это первым и важнейшим условием продвижения к мировой революции, а оказание сопротивления интервенции капиталистических держав против советского строя -- главной обязанностью зарубежных коммунистических партий» [26, с. 150]. При этом, как отмечает А. Л. Отт, на первый взгляд, данная концепция, выдвинутая Сталиным и утвержденная в 1925 г. XIV Съездом ВКП(б), являла собой продолжение новой экономической политики, обладая всеми, присущими НЭПу, преимуществами. «Концепция «социализма в одной стране» обладала эмоциональной притягательностью, возбуждала чувство национальной гордости и патриотизма. Она уповала на чувство гордости за достижения революции, на то, что Россия оказалась первой там, куда до сих пор не могут последовать за ней другие страны, что Россия будет первой в построении социалистического общества» [26, с. 153]. При этом декларировалась полная независимость Советской страны от Запада. Однако на деле сталинская концепция означала нечто прямо противоположное новой экономической политике -- она провозглашала курс не на постепенное, эволюционное развитие страны, с учетом ее национальных условий (прежде всего, наличия огромной крестьянской массы -- мелких собственников и товаропроизводителей), а курс на индустриализацию и коллективизацию, т. е. фактически на ускоренное строительство индустриальной державы. С точки зрения Сталина, как уже было отмечено выше, такой курс, одновременно предполагавший формирование идеологии «осажденной крепости», представлялся единственно возможным в условиях недоброжелательного по отношению к Советской России международного окружения. Таким образом, «“строительство” социализма фактически свелось к индустриализации и коллективизации, то есть к своеобразной попытке модернизации хозяйства, к созданию современной материально-технической базы общества» [26, с. 157-158]. Одновременно это означало, что руководством большевиков во главе со Сталиным ставка делалась не на развитие самодеятельности широких масс (что предполагает концепция социализма), а на укрепление административно-командной системы во главе с бюрократией.
Таким образом, важнейшие события рубежа 1920-х -- 1930-х гг. (индустриализация и коллективизация) готовились уже в середине 1920-х гг., и целый ряд важнейших партийных решений, законодательно оформлявших новый курс, уже был принят. И тем не менее, решения двух съездов партии, получивших неофициальные названия «съезда индустриализации» (1925 г.) и «съезда коллективизации» (1927 г.) были достаточно умеренными. Так, первый съезд провозглашал курс на индустриализацию страны в условиях опасности вооруженной интервенции. Второй съезд провозглашал курс на коллективизацию, однако речь не шла о каких-либо принудительных, насильственных действиях, но только о свободном кооперировании крестьянства для технологического улучшения сельскохозяйственного производства и повышения товарности крестьянской продукции [13]. В этом отношении, вплоть до конца 1920-х гг. Сталин придерживался умеренной линии, проводимой главным теоретиком (после Ленина) партии Н. И. Бухариным, ратовавшим за постепенность преобразований. В соответствии с принятым курсом, начиная с середины 1920-х гг. проводится политика индустриализации, средства для которой берутся из разных источников: от продажи зерна за границу, из эмиссии денег, а также из собственных накоплений предприятий, работавших на началах хозрасчета. В то же время, основным источником капиталовложений в промышленность на всем протяжении 1920-х гг. остается торговля с крестьянством. При этом упоминавшийся ранее механизм, получивший название «ножницы цен», выступал в качестве своего рода формы «выкачивания» денег из деревни в пользу города. Государство приобретало у крестьян зерно по твердым, но заниженным ценам (т. е. облагало крестьян своего рода данью) -- ситуация, в которой крестьянство в условиях НЭПа могло компенсировать свои потери на рынке -- продавая оставшееся зерно. Однако и здесь государство обладало определенным преимуществом, а именно -- устанавливая завышенные цены на промышленные изделия, производимые городом [16]. Таким образом, в любом случае, государство, отстаивавшее прежде всего интересы города и промышленного развития, оказывалось в выигрыше. С другой стороны, такая политика цен, в целом невыгодная крестьянству, порождала ситуацию, когда крестьяне либо переставали продавать хлеб государству, либо переходили на производство других, более выгодных, сельскохозяйственных культур. Это, в свою очередь, приводило к кризисам хлебозаготовок, чередой которых были отмечены все 1920-е гг. Особенно драматичным положение становится со второй половины 1920-х гг., в связи с курсом на ускорение индустриализации.