Одним из вероятных сценариев развития ЕС, приближающих к такой перспективе модернизации ОВППБ, является институциональное закрепление практики гибкого сотрудничества, в соответствие с которой в отдельных областях взаимодействия для определенного числа стран-членов прочно сохранялись бы все правовые основы, на которых строится их взаимодействие в соответствие с установленными ценностями. Так, элементы развития интеграции в формате гибкого сотрудничества, выражающегося в осложнении институциональной структуры за счет появления различных субрегиональных группировок, присутствовали и до создания Европейского Союза. По мере расширения европейского объединения и интенсификации взаимодействия стран-членов друг с другом дифференциация проявлялась все более явно, что способствовало развитию таких теоретических концепций как “авангарда и периферии”, “Европы двух скоростей”, “Европы концентрических кругов”. Особую роль в закреплении дифференциации на институциональном уровне привнесли принятие первого Шенгенского соглашения, а далее Маастрихтского договора, который стимулировал практику продвинутого сотрудничества вследствие внесения положений о социальной политике и программы строительства Экономического и Валютного Союза. В связи с этим отметим, что перспектива развития гибкой интеграции в ОВППБ не противоречит официальным документам ЕС. Так, в Лиссабонском договоре прямо предусмотрено «постоянное структурированное партнерство» отдельных государств-членов.
В настоящее время предпосылок к развитию Европейского Союза в направлении гибкого сотрудничества становится всё больше. На фоне решительного намерения Великобритании выйти из состава интеграционного объединения Европейский Союз особенно нуждается в новых инициативах с целью не допустить последующего эффекта домино. С начала 2017 года федеральный канцлер ФРГ Ангела Меркель всё чаще в своих заявлениях упоминала идею “Европы разных скоростей”. Поддержку данной концепции выразили лидеры Франции, Италии и Испании 6 марта в Версале. Ещё более значимым основанием в пользу данного сценария являются результаты Римского саммита, закрепленные в тексте Римского заявления, согласно которому стран-члены ЕС «действуют заодно, но при необходимости с разной интенсивностью и скоростью».
Принятие идеи гибкого сотрудничества со стороны европейских государств также демонстрируется на примере ответа на проблему массовой миграции шестнадцати стран восточной стороны ЕС (от Польши до Греции), договорившихся о подготовке плана к концу апреля о военном и гражданском сотрудничестве. Так выразил своё мнение о перспективе сотрудничества части европейских стран в данной области Ханс-Петер Доскоцил - министр обороны Австрии: “Нет сомнений, что европейское решение - это всегда лучшее решение. Но мы не будем ждать и выполним наш план действий в согласованные сроки.” В том числе такая перспектива развития Европейского Союза, непосредственно влияющая на взаимодействие стран в ОВППБ вписывается в один из сценариев развития ЕС, представленный в уже упомянутой “Белой книге”. В соответствие с ним предусматривается, что дальнейшие интеграционные процессы будут протекать по принципу “кто хочет большего, тот делает больше”, сформулированный как “Европа разных скоростей”.
В целом, развитие интеграции на основе гибкого сотрудничества (или в соответствие с концепцией “Европа разных скоростей”) оправдывается тем, что в таком случае для Европейского Союза открывается возможность динамичного развития, несмотря на отсутствие единообразного применения права в рамках всего европейского пространства. Это связано с тем, что объединение государств по принципу единого восприятия определенной проблемы способствует добросовестному следованию в конкретной области установленным принципам взаимодействия и европейским ценностям в виду особой заинтересованности на национальном уровне в их соблюдении. Такая порядочность в соблюдении норм государствами-участниками интенсивного сотрудничества облегчала бы достижение их совместных целей.
Таким образом, принимая во внимание то, что в настоящее время для Европейского Союза характерна тенденция ренационализации, которая препятствует эффективному внешнеполитическому и оборонному сотрудничеству на основе европейских норм и ценностей, высока вероятность развития ЕС в ОВППБ в той или иной форме гибкого сотрудничества. Главным образом это объясняется потребностью в укреплении доверительной атмосферы в рамках ОВППБ и соблюдении нормативных основ.
Другая возможность для достижения доверия между странами-членами в области общей внешней политики и политики безопасности видится не через строгую приверженность общим нормам и ценностям, а также единое восприятие источников угроз и значимости сохранения роли ЕС в качестве нормативного лидера, но посредством институциональных механизмов. К примеру, на наднациональном уровне надежность соблюдения принципа верховенства права ЕС может быть обеспечена через укрепление механизма мониторинга соблюдения законов и договоренностей в ОВППБ, а также развитие санкционной практики по отношению к странам-членам в случае их нарушения. Однако, в таком случае восприятие нормативной идентичности ЕС будет снижаться, так как интеграционное объединение перестанет отличаться от иных акторов на международной арене с точки зрения мотивов (к примеру, избежание наказания) и принципов взаимодействия (сотрудничество, основанное на механизме санкций) в сфере ОВППБ. С другой стороны, через развитие практики применения внутренних санкций Европейский Союз способен повысить результативность своих внешнеполитических действий. При условии сохранения нормативных целей достижение четкого следования европейскими государствами установленных норм ЕС скорее будет способствовать благотворному влиянию на представление внешнего мира о нормативности ЕС за счет достижения им последовательности в своей международной деятельности.
Что касается военного сотрудничества между странами-членами, перспектива которого определяется осознанием реальности угроз, исходящих от внешней среды, то такое взаимодействие может развиваться как в соответствие с подходом гибкого сотрудничества, так и отдельно от него. Формат гибкого сотрудничества в ОВППБ в условиях усиления международной напряженности представляется в качестве альтернативной перспективы на случай неспособности развития общей оборонной политики. В свою очередь, формирование единой политики в сфере обороны зависит от более внятного определения единых стратегических интересов стран-членов и четкого закрепления их политических обязательств друг перед другом. Так, 14 сентября 2016 года со стороны министров обороны ФРГ Урсулы фон дер Ляйен и Франции Жан-Ив Ле Дриана была выдвинута совместная инициатива о создании оборонного союза. В рамках данной инициативы ими было предложено создать объединенный военный штаб как шаг на пути к формированию единой европейской армии и снижению зависимости от Североатлантического альянса. Однако, в условиях усиления национальных противоречий внутри ЕС реализация такой перспективы возможна лишь в отдаленном будущем. Существенным препятствием является то, что для создания отдельной от НАТО оборонной структуры необходимы дополнительные затраты, на которые большинство европейских стран не готовы идти.
Также необходимо учитывать, что на создание оборонного союза и единой европейской армии оказывает влияние выход Великобритании из ЕС. Великобритания, наряду с Францией, является главной военной силой в Европе. Её выход из европейского объединения означает серьезные потери в оборонных возможностях, что, с одной стороны, подталкивает остальных членов к более тесному военному сотрудничеству в целях ускоренного наращивания военного потенциала. С другой стороны, Великобритания, играя одну из самых активных ролей в Североатлантическом альянсе, традиционно занимает жесткую позицию в отношении европейских инициатив в ОПБО, дублирующих функции НАТО. В связи с этим ожидается, что даже в случае, если процедура Brexit состоится, проект по созданию оборонного союза встретит существенное сопротивление на пути к своей реализации со стороны Соединенного Королевства, о чем открыто заявил министр обороны Великобритании Майкл Фэллон в преддверии саммита ЕС в Братиславе. Таким образом, в ближайшей перспективе маловероятно, что европейские страны смогут позволить себе укреплять военное сотрудничество вне рамок структур НАТО. Также об этом свидетельствует стремление подавляющего числа европейских стран на усиление взаимодействия с Альянсом, которое актуально в особенности по ряду программ, связанных с тренировками, обучением и стандартизацией. Так, в соответствие с заключенным соглашением ЕС - НАТО на период 2017-2018 годов запланированы совместные тренировки на “политическом и техническом” уровне, направленные на противодействие гибридным угрозам.
В целом, намерение, касающееся укрепления оборонного потенциала внутри ЕС, присутствует, несмотря на снижение национальных расходов в данную отрасль. Реализуемой перспективой для наращивания военных возможностей является рост многосторонних проектов, который подразумевает разделение между странами-членами ЕС специализации в рамках военного сотрудничества. В результате происходило бы увеличение совокупного военного потенциала ЕС за счет закрепления на наднациональном уровне многосторонних проектов, к которым определенные государства могли бы присоединяться в зависимости от наличия ресурсов, необходимых для развития определенной отрасли: к примеру, для развития инженерно-сапёрных подразделений, военно-транспортной авиации, военной системы спутниковой связи, разработки единой сертификации в сфере производства и эксплуатации военной техники и вооружения и других. Кроме того, единство целей, высокий уровень доверия между странами-участниками, одинаковые конкурентные условия также бы положительно влияли на участие стран в такого рода проектах.
Таким образом, несмотря на различные позиции внутри экспертного
сообщества относительно влияния наращивания военной силы на нормативную
идентичность ЕС, в европейском обществе укрепляется запрос на повышение
безопасности. Это выражается в том, что происходит рост совместных инициатив в
военной сфере на базе многостороннего сотрудничества, а также развиваются
концептуальные основы европейской безопасности. Учитывая тенденцию
ренационализации, которая все чаще прослеживается во внешнеполитическом
взаимодействии стран-членов, полагаем, что дальнейшее развитие интеграции в
ОВППБ вероятно будет происходить в определенной форме гибкого сотрудничества.
Данное направление развития имеет потенциал для благоприятного воздействия на
нормативную идентичность ЕС, поскольку упрощает достижение консенсуса при
принятии решений и тем самым благоприятно влияет на её добросовестное
исполнение. Кроме того, гибкое сотрудничество способствует проведению
Европейским Союзом более последовательной внешней политики, позволяя избежать
несоответствий в восприятии между декларируемыми внешнеполитическими целями,
используемыми инструментами и результатами международной деятельности ЕС.
3.2 Роль российско-европейского взаимодействия в
трансформации европейской идентичности
Практически сразу после распада СССР с принятием Маастрихтского договора был создан Европейский Союз. В эти годы в Европе преобладали оптимистичные настроения по поводу дальнейшего развития европейской интеграции, подкрепленные популярной идеей о крушении советской системы как символе победы западных ценностей. Россия теперь рассматривалась в качестве реципиента европейских норм и практик, что со временем со стороны российской элиты стало вызывать неприятие. Заимствование либеральной модели в экономике и политике, внедрение европейских социальных и демократических институтов за десятилетие со времени вступления в силу Соглашения о партнерстве и сотрудничестве кардинально изменило свое доминирующее значение для России - от одобрительного отношения, вызванного надеждой на выстраивание равных партнерских взаимоотношений с ЕС, а также необходимостью в модернизации страны, до отторжения из-за неприятия неизбежности изменения своего “цивилизованного генетического кода”. Усиление недоверия друг к другу существенно нарастало на фоне коллизий в газовых поставках, вооруженных конфликтов, возникавших в течение более двух десятилетий. Однако, критической точкой в отношениях России-ЕС стало присоединение Крыма и Севастополя к Российской Федерации, что было воспринято Европой как возрождение в России её прошлой имперской идентичности, одной из главных ценностей которой, наряду с православием и общинным коллективизмом, является собирание земель.
Учитывая то, что постсоветское пространство для России исторически играет особую ценностную роль, желание ЕС распространить европейские нормы на общую с Россией приграничную территорию - а именно, Украину - изначально имело высокий конфликтный потенциал. Для Европейского Союза это не стало барьером на пути к укреплению своей роли нормативного лидера за счёт расширения зоны влияния на приоритетные для России страны. Более того, Брюссель выражал явное стремление распространить собственную модель развития на постсоветском пространстве через Европейскую политику соседства, а затем запущенный в 2009 году проект Восточного партнёрства. Однако, недооценка значимости для России её приграничных территорий, напротив, как это было проанализировано в основной части работы, неблагоприятно отразилась на восприятии нормативности Европейского Союза. В результате постепенного изменения внешнеполитической позиции России в нормативной сфере - от пассивно-принимающей к конкурентной с ЕС, политика Европейского Союза на постсоветском пространстве столкнулась с ограничением в виде российского представления о себе как центре притяжения на данной территории. В этом смысле проводимый политический курс ЕС по отношению к своим восточным соседям поспособствовал выявлению несовместимости как стратегических целей, так и нормативных приоритетов ЕС и России.
Особенная настороженность Европейского Союза по отношению к российскому поведению стала выражаться со времени первого президентского срока Путина. В попытках со стороны Европейского Союза втянуть Россию в систему западных ценностей для Брюсселя всё очевиднее становилось желание последней вернуть себе свой утраченный имперский статус. Немаловажное значение в формировании такого представления сыграла Мюнхенская речь главы российского государства. В то же время доминирующая роль ЕС во взаимодействии с Россией для Брюсселя воспринималась как нечто естественное, тогда как стремление России обозначить свое особое место в мировом пространстве повышали недоверие к ней как к международному партнёру. В России также доверие в возможность формирования партнёрских взаимоотношений с ЕС постепенно снижалось. Значимое место среди оснований к настороженности в сотрудничестве занял последовательный отказ со стороны ЕС от предложений России совместить два проекта - соглашение об ассоциации с ЕС и Таможенный Союз.
В этом смысле идентичность Европейского Союза в качестве нормативного лидера выступила серьезным ограничителем во внешней политике, лишив её более выгодной гибкой позиции в отношениях с Россией. Поскольку проект Восточного партнёрства стал однозначно рассматриваться Москвой с точки зрения “игры с нулевой суммой”, то предусмотренное Соглашение об углубленной и всеобъемлющей зоне свободной торговли между Украиной и ЕС было воспринято российской стороной в качестве прямой угрозы своим интересам. Так, для России не виделась иная линия политического поведения, кроме той, последствиями которой стал подрыв с точки зрения Европейского Союза основ миропорядка, нормативным гарантом которого он и выступает.
Таким образом, российское поведение на международной арене привлекает особое внимание со стороны Европейского Союза, что связано с важностью “значимого другого” для поддержания европейской идентичности. Решительные действия России, направленные на защиту своих национальных интересов в контексте украинского кризиса были восприняты Брюсселем в качестве угрозы стабильности, которая в свою очередь понимается им как “поступательная, необратимая трансформация государств и обществ, переход от советского и постсоветского общественного уклада к современно-европейскому социальному порядку”. Смягчение такой угрозы ЕС видел в продвижении своей твердой позиции посредством санкций, активно противопоставляя нормативный компонент собственного внешнеполитического курса образу России. Так, с позиции Европейского Союза именно поведение Москвы, связанное с украинским кризисом стало причиной резкого ухудшения во взаимоотношениях с ней. Обвинения в адрес России в нарушении ею международных норм и обязательств, что есть основа европейских ценностей и базис идентичности ЕС, стали доминантой в европейском дискурсе в контексте украинского кризиса, что все больше усиливало взаимное дистанцирование друг от друга. Интересно, что представление России о стабильности по смыслу совпадает с европейским и заключается в воспроизводстве сложившихся социально-экономических и политических структур и практик. Таким образом, стремление и Европейского Союза, и России укреплять сотрудничество со своими ближайшими соседями, при одновременном позиционировании себя в качестве лидера со сложившейся системой ценностей и традициями, совпадает.
Кроме того, для Брюсселя крайне важным представлялось отстоять свои нормативные приоритеты в ответ на непредвиденные решительные действия со стороны России в силу особой роли последней как значимого международного актора (территориальный охват страны уже является объективным фактором значимости в мировых масштабах). Неслучайно ещё в начале 2000-х годов западными экспертами отмечалось, что российско-европейские взаимоотношения служат определенным “барометром” в нормативной сфере, который помогает определить эффективность способности Европейского Союза оказывать нормативное воздействие на третьи страны, не ставящие перед собой цель присоединиться к интеграционному образованию. С этой точки зрения уже к 2013 году в период принятия очередной российской внешнеполитической концепции стало ясно, что нормативное лидерство ЕС утратило свою значимость. Так, существенные корректировки в Концепции-2013 стали результатом измененного видения Россией своего места в мире и самих международных условий, важной чертой которых стал переход от тенденции к прекращению идеологической конфронтации (отмеченной в Концепции-2008) к реидеологизации.