Сталкиваясь с непреодолимыми сложностями в попытке изменить физический облик Москвы, инициативы защитников памяти о репрессиях перешли в сеть - в фазу символической борьбы, непосредственной работы с идентичностью жителей города. «Топография террора» - это интерактивная карта Москвы, на которой отмечены места заключения, места массовых расстрелов, сооружения, построенные с использованием труда заключенных, и другие объекты. Эта попытка визуальной репрезентации истории репрессий призвана декодировать городское пространство как исторический палимпсест и обнаружить в нем множественные следы советского террора, обнажив тем самым его истинные масштабы.
В то же время, мнемонические практики развиваются и в социальных сетях - в частности, в блогах и сообществах, тематически ориентированных на историю. Память в сообществах производится ситуативно - триггером для этого выступает запрос сообщества подписчиков, а сама работа памяти развивается длительно, в ходе выработки внутренних конвенций о значимых для подписчиков сюжетов памяти и взаимной корректировки их поведения (Зверева, 2011, 109).
Проанализировав сообщества о советской истории, существующие в наиболее популярной в странах СНГ социальной сети Вконтакте, Елена Моренкова выявила в них два доминирующих (но не обязательно взаимодополняемых) типа модальностей репрезентаций советского прошлого (Morenkova, 2012). Первый - ностальгический, при котором советское воспринимается как утраченный рай социальной стабильности и всеобщей солидарности. Чаще всего соответствующие нарративы обращены к позднесоветским годам как к контексту детства пользователей-рассказчиков, образы которого являются характерно сентиментализированными. Второй - сетевые войны, в которые пользователи ввязываются в борьбе за «правильную» интерпретации тех или иных исторических событий. Наиболее активные дискуссии такого типа разворачиваются вокруг роли Иосифа Сталина как исторического деятеля, оценки итогов «Перестройки» и вопроса об «ответственных» за распад СССР. Ожесточенность подобных споров объясняется тем, что в фокусе внимания дискутирующих находится далеко не только вопрос исторической справедливости - оценка прошлого (а точнее определение и манифестация личного отношения к нему) для них выступает инструментом культурного и политического самоопределения (Kukulin, 2013, 242). В подобной ситуации неравномерность внимания к разным событиям истории прямо связывается с их актуальной политической ценностью (Зверева, 2011, 99).
Радикальное отличие крупных сетевых проектов в области сохранения памяти и малых сообществ в социальных сетях заключается во встроенном фильтре профессиональной исторической экспертизы, который обязательно присутствует в крупных проектах, чаще всего инициированных отдельными исследователями или разными исследовательскими институциями и работающих с архивными данными или специально собранными свидетельствами, и далеко не всегда присутствует в тематических сообществах, созданных и развиваемых по инициативе интересующихся людей без специального образования и навыков архивной работы.
В результате этого, тематические сообщества об истории нередко содержат экзальтированные сентенции, квазиисторические или политически ангажированные интерпретации событий. История, представленная в сетевых сообществах, далека от академической рефлексивности профессиональных историков: она не обязательно мыслится линейно, часто фокусируется на отдельных значимых событиях, подается с опорой на семейную и коллективную память и речевые формулы (Зверева, 2011, 101-104). С другой стороны, именно это делает их интересными для исследования: их дискурсивный анализ позволяет выделить спектр распространенных интерпретаций отдельных событий, модальность их репрезентаций и оценок.
2.3 Партиципаторный потенциал социальных сетей
Генри Дженкинс представляет Интернет как пространство объединения «старых» (несетевых, аналоговых) и «новых» (цифровых) форм медиа (Jenkins, 2006, 3-4) - процесс такого объединения он называет медиаконвергенцией. «Новые» медиа открывают возможности для возникновения новых режимов медиапотребления и коммуникации. В этой ситуации «старые» медиа адаптируются под актуальные изменения и стараются осваивать новые способы генерации и распространения контента - примером здесь могут служить кейсы существующих новостных медиа, активно использующих материалы гражданских журналистов и вещающих онлайн (например, рассматриваемый Марией Терентьевой случай украинского канала сетевого новостного вещания Громадське телебачення (Terentieva, 2017, 84-88).
В процессе медиаконвергенции происходит миграция пользователей от одного медиа к другому и постоянная циркуляция контента с одной платформы на другую, которая происходит в результате пользовательской активности. У пользователей появляется множество способов реагирования на контент и возможности его производства. Социальные сети организованы горизонтально, их использование связано с постоянной генерацией и циркуляцией контента, его вернакулярным распространением (в ходе репостов, распространения ссылок и пр.). Это отличает их от традиционных потоковых медиа вроде телевидения или радио, взаимодействовать с которыми пользователь может исключительно как пассивный реципиент (Кастельс, 2016, 73).
Подобное изменение медиаформатов трансформирует медиапотребление как культурную практику. Формируется феномен, который Дженкинс называет партиципаторной культурой: в такой культуре те, кто были прежде в основном пассивными потребителями культурной продукции, начинают все больше использовать новые возможности горизонтальной коммуникации друг с другом, чтобы производить собственный контент.
Благодаря логике вирального распространения контента, социальные сети создают особые условия для медиатизации травм. Наиболее ярким примером за последние годы должен стать флешмоб #яНеБоюсьСказать, в результате которого в публичный дискурс была в новом качестве привнесена проблема гендерно-обусловленного насилия (физического и психологического), с трудом поддающаяся артикуляции.
«[Т]ы с детства думаешь, что это произошло, потому что с тобой что-то не так. А спустя 20 лет вдруг понимаешь, что нет, не с тобой, а с теми, кто домогается и насилует женщин и детей. Что провокация -- очень хреновое объяснение и оправдание для насильников. Что это не женщинам нужно носить скромную одежду, а мужчинам -- эволюционировать» (Алексеева, 2017), «[Мой пост был написан], чтобы родители обратили внимание на своих детей. Чтобы строили доверительные отношения с ними; рассказывали, что к их интимным местам никто не имеет права прикасаться; учили не подчиняться беспрекословно любым взрослым; учили доверять своим чувствам и эмоциям» (Там же) - в нарративах участниц флешмоба гендерно-обусловленное насилие предстает как многомерная проблема, связанная с нарушением личных границ, виктимблеймингом и повторной виктимизации жертв.
Частные истории жертв подобного насилия, объединенные под хэштегом #яНеБоюсьСказать, сложились в единый мультиплатформенный и транснациональный Изначально инициированный украинской общественной активисткой Анастасией Мельниченко, флешмоб #яНеБоюсьСказать вскоре стал инфоповодом для всего русскоязычного сегмента Интернета. нарратив и приобрели массовую огласку. Этот флешмоб позволил осознать огромную и травмирующую роль гендерно-мотивированного насилия в обществе, отразила те масштабы, которые оно на самом деле имеет, и превратил гендерное насилие в предмет обсуждения в публичном поле. И, более того, дал жертвам насилия ощущение причастности к сообществу разделяющих их опыт. Это ощущение можно назвать терапевтическим. В ситуации, когда насилие существует как действующая и глубоко усвоенная норма, а психологические последствия насилия с трудом поддаются вербализации, это изменение неоценимо важно.
Социальные сети становятся пространством, в котором такая дискуссия организуется горизонтально - над нарративами жертв не имеют власти редакторы. Присвоение этим нарративов определенного хэштега, во-первых, добровольно, во-вторых, оставляет за авторами текстов свободу интерпретировать эти хэштеги и определять их границы уже вне зависимости от изначальной идеи создателя акции. Под хэштегом #яНеБоюсьСказать собраны и истории женщин, и истории мужчин (подвергнувшихся насилию или инициировавших его), хотя изначально флешмоб создавался как реакция на насилие по отношению к женщинам. Они предлагают разную трактовку самого понятия насилия, рассматривая его и в физическом, и в сексуальном, и в психологическом измерении.
С точки зрения партиципаторной культуры можно рассмотреть феномен образования сетевых сообществ в социальных сетях - пабликов. Эти сообщества тематические, делаются непрофессионалами, открыты для предложенных публикаций. Какие-то из них производят уникальный контент, а какие-то подбирают уже созданный (делают перепосты, приводят публикации из внешних сетевых источников, подбирают архивные материалы) - большинство комбинирует обе стратегии. «Низовой» характер превращает их в пространства, в которых медиапотребление переплетается с обратной связью и с коммуникацией с комментаторами теснее, чем где-либо еще. Сообщество Вконтакте - это не только контент, который оно производит, но и коммуникация по поводу него.
С одной стороны, специфика функционирования этих сообществ, а также то, как они консолидируют вокруг себя пользователей, становясь местом их специфических личных взаимодействий (обсуждений, конкурсов, встреч подписчиков), позволяет определить их как элемент партиципаторной культуры. В пользу этого говорит и сам факт возникновения сообществ, основанных на какой-то тематике: их можно считать исключительным воплощением специфического общего интереса пользователей, который они могут удовлетворить только в независимой горизонтальной коммуникации. Так получается уникальный контент, который не был (и возможно, не может быть) представлен в традиционных медиа. Однако, необходимо подробнее рассмотреть некоторые обстоятельства, которые могут служить ограничением для приложения концепции партиципаторной культуры для анализа деятельности сообществ Вконтакте.
Применение концепции партиципаторной культуры становится проблематичным тогда, когда речь заходит о существующей внутренней иерархии пользователей: в сообществе есть рядовые подписчики, а есть команда администраторов. Именно администраторы берут на себя менеджерские функции и определяют «редакционную политику» сообщества: фильтруют предложенные посты, принимая решение об их публикации, устанавливают внутренний кодекс правил поведения для подписчиков, производят модерацию и осуществляют блокировку пользователей. Позиция администратора явно рассматривается как статус, сопряженный с властными полномочиями по контролю за дискурсом. Администратор сообщества выступает в роли создателя отдельной повестки, за развитием которой пользователю предлагается следить или непосредственно в нем участвовать.
Такие сообщества можно было бы попробовать определить через понятие small media, под которым понимаются независимые от государства малые медиаиздательские проекты (Mohammadi A., Sreberny-Mohammadi A., 1994, 219). Формулируя это понятие, авторы работали с материалом, относящимся к Иранской революции, в ходе которой решающую роль сыграли малые негосударственные медиа, ставшие инструментом мобилизации и рупором оппозиционной политической повестки, дискредитировавшие «большие» медиа, подчинявшиеся властным институтам.
Однако сообщества Вконтакте далеко не всегда носят мобилизационный призыв или политические оценки. Тем не менее, они явно схожи с «малыми медиа» в их негосударственном статусе (все они существуют «не только без лицензии, но и вообще без какого-либо финансирования» (Соколова, 2017)) и ориентации на производство и распространение контента, формирование собственной информационной повестки. Относительно последнего примечательна реплика из интервью журналиста Сергея Простакова, который в течение нескольких лет вел сетевой проект о личных постсоветских свидетельствах «Последние-30»: «Да, это уход от цензуры. Но уход от цензуры в гораздо более широком понимании, нежели политическая. Потому что куча вещей, которыми можно заниматься как small media, они довольно часто просто не продаваемы» (Там же).
Деятельность сообществ Вконтакте, исходя из написанного выше, можно представить скорее как гибридизированную форму медиаиздательской - это малые авторские (но чаще всего, ведущиеся командой людей) проекты, сохраняющие в себе элементы партиципации - они открыты к обсуждениям, соавторству, активно публикуют контент, предложенный подписчиками.
Одновременно с этим интересно рассмотреть то, как функционируют особенно крупные паблики Вконтакте, имеющие многочисленную аудиторию, измеряющуюся как минимум сотнями тысяч человек. Многие из таких сообществ переходят в стадию активной монетизации: в их ленты начинают встраиваться рекламные посты, за размещение которых создателям сообщества предлагается плата. Сами affordances социальной сети Вконтакте, т.е. те возможности для пользования, которые предлагает ее функционал, в последнее время становится все четче ориентированы на монетизацию сообществ - об этом говорит постепенное внедрение функций статистического анализа состава подписчиков, охвата, который обретают публикации, и прочих параметров, необходимых для продумывания грамотной маркетинговой политики в социальных сетях. Количество подписчиков становится формой капитала, который можно трансформировать в экономический, а их прирост становится одной из главных целей функционирования сообществ. В этой ситуации пространство партиципации фактически пропадает, такие паблики Вконтакте становятся медиапроектами, формирующими специфический рекламный рынок.