Специфика рассматриваемого кейса
Основная причина, по которой паблик «ОНА РАЗВАЛИЛАСЬ» представляет исследовательский интерес, заключается в том, что внутри него (как и внутри других пабликов сети), силами модераторов и в соответствии с авторской концепцией паблика как малого медиапроекта, складывается новая культура памяти. Информационная повестка пабликов сети формулируется в ходе сознательного усилия по отстранению от аффективных и ангажированных стратегий нарративизации недавнего прошлого. Вместо этого авторы паблика стремятся поддерживать модус коммуникации, в котором новейшая история России и постсоветского пространства получает детализацию, а «Перестройка» и 1990-ые рассматриваются как историческая фаза, вне зависимости от политических. Обращение к спектру пользовательских реакций на подобную постановку памяти и характеру их партиципаторной активности внутри паблика позволят делать выводы о том, в какой степени аудитория паблика солидаризирует с авторской установкой на выработку критического языка разговора о переходном периоде, преодолению «отказа от истории». Таким образом, мои выводы в рамках этой работы касаются формирующихся в дискурсе «ОНА РАЗВАЛИЛАСЬ» новых стратегий репрезентации переходного периода в цифровой памяти, речь о которых пойдет далее. О них можно говорить как о более общих тенденциях, свидетельствующих о постепенном складывании новой культуры памяти.
Результаты этого исследования были представлены на конференции «Память как культура // Культура как память» (Gedдchtnis als Kultur/ Kultur als Gedдchtnis), организованной Институтом славистики Цюрихского университета в мае 2019 года Информация о конференции на сайте университета: https://www.agenda.uzh.ch/record.php?id=42180&group=21 .
1. Режим публичной памяти в современной России
1.1 Российская мемориальная политика: советское прошлое как ресурс
Джеффри Олик и Джойс Роббинс призывают исследователей коллективной памяти рассматривать ее не как целостный феномен, но как совокупность мнемонических практик, реализующихся в разных социальных контекстах (distinct sets of mnemonic practices in various social sites (Bernhard, Kubik, 2014, 18)). Отдельные семьи, школа и церковь как социальные институты, профессиональное сообщество историков, политики и журналисты - все эти группы могут выступать мнемоническими акторами и производить дискурсы памяти, порождающие те или иные интерпретации прошлого. Горизонт интерпретаций в существенной степени задается специфическим исторически сложившимся репертуаром культурных тем, общепризнанных как значимые для национальной истории, а также представлениями о границах сообщества, к которому относится та или иная «национальная история».
Властные институты берут на себя задачи, связанные с формированием исторического канона, его воспроизводством и изменением, и при их решении они активно используют прошлое как ресурс для национальной консолидации, понимания единой исторической судьбы. Нарративы памяти, которые формируются в результате участия государственных институтов (государственной коммеморации тех или иных исторических событий, составления школьной программы по истории, создания монументов и музеев и пр.) Ян Кубик и Майкл Бернхард предлагают определять их как «официальные» и рассматривать их как формирующие режим публичной памяти - тот контекст, в который включаются все другие нарративы, внутри которого взаимодействуют разные мнемонические акторы (Bernhard, Kubik, 2014, 16). Исходя из этого, политику памяти необходимо интерпретировать как набор практик, призванных повлиять на формирование этого контекста и взаимодействие различных актров внутри него.
Актуальный режим памяти в России характеризуются все нарастающей репрессивностью государственной политики памяти по отношению к автономным мнемоническим акторам и альтернативным историческим нарративам (Bernhard, Kubik, 2014, 2; Гайнутдинов, Чиков). В качестве примера подобных репрессивных мер можно привести многочисленные проекты мемориальных законов, охраняющих историю от «фальсификации» и тем самым ограничивающих возможности ее интерпретации в публичном поле. Непродолжительный период открытого доступа к архивам, давший почву для активизации исторических исследований в 1990-х, сменился закрытостью и молчанием (Петров, 2005). С этой же тенденцией необходимо связать множественные скандалы вокруг историко-просветительской деятельности некоммерческой организации «Мемориал» См., например:
Обыск в офисе «Мемориала» признан незаконным вторично [Новостная заметка без указания автора] // Сайт gazeta.SPb. 6 мая 2009. (https://gazeta.spb.ru/152058-0/)
Научно-информационный центр «Мемориала» признали иностранным агентом [Новостная заметка без указания автора] // Сайт currenttime.tv. 4 октября 2016. (https://www.currenttime.tv/a/28031281.html) , занимающейся исследованиями политических репрессий в СССР и сталкивающейся с незаконными обысками и ограничениями в своем правовом статусе.
Подобный авторитарный характер политики памяти, в русле которой государство стремится сохранить за собой монополию на интерпретацию прошлого, Илья Калинин определяет через логику ресурсного мышления (Kalinin, 2013, 255): прошлое рассматривается как символический ресурс легитимности политической власти как наследника «наследника» выбранных и интерпретированных ею же «традиций прошлого». Символы прошлого выступают основой политической идеологии в условиях распада «больших» нарративов и идеологий: современная российская политика памяти, определяемая государственными агентами, не формирует единую концепцию истории, но фиксируется на отдельных исторических сюжетах, актуализируя их смысл в соответствии с «вызовами современности» (Копосов, 2011, 144). Репрессивный характер мемориальной политики блокирует открытую историческую дискуссию по переоценке прошлого, в ходе которой профессиональное сообщество историков или другие акторы могли бы проблематизировать степень доверия к политически мотивированным интерпретациям истории. Примечательны попытки инициировать публичный критический диалог в этом поле, которые предпринимает Вольное историческое общество. Его члены призывают агентов публичной сферы к менее ангажированным репрезентациям истории в мемориальных проектах и более адекватному соответствию стандартам исторической экспертизы - однако, их обращения не находят ответа Вольное историческое общество Обращение Вольного исторического общества к министру образования и науки Российской Федерации О.Ю.Васильевой // Сайт volistob.ru. 7 декабря 2017. (https://volistob.ru/vio-news/obrashchenie-volnogo-istoricheskogo-obshchestva-k-ministru-obrazovaniya-i-nauki-rossiyskoy)
Вольное историческое общество Еще раз о мультимедийных парках «Россия -- моя история» // Сайт volistob.ru. 22 декабря 2017. (https://volistob.ru/statements/eshche-raz-o-multimediynyh-parkah-rossiya-moya-istoriya) .
В постсоветской ситуации апелляция к общему прошлому предлагает ресурс для компенсации кризиса коллективной идентичности. «Перестройка» и нестабильность постсоветского периода, связанная с радикальной переменой условий жизни, политической неопределенностью, резким обнаружением острого социального неравенства (оно стало более очевидным вследствие того, что начало определяться не политическим статусом, а финансовым капиталом), привели к краху существовавших социальных конвенций. Выработка альтернативных социальных конвенций - новых способов организации публичной дискуссии и коллективного взаимодействия в негосударственной сфере (Вахтин, Фирсов, 2007, 33-44) - до сих пор затрудняется ввиду долговременного отсутствия сетей горизонтальных коллективных связей, зачатки которых советская власть спешила подавить, маргинализировать или инкорпорировать (Левинсон, 2009).
На почве описанных дестабилизирующих процессов возникает широко исследуемый и обсуждаемый феномен постсоветской ностальгии. Ностальгия становится модусом консенсуса социальных групп, выстраивающих фантазматические образы советского прошлого как утраченного состояния политической и социальной определенности, и власти, заинтересованной в использовании ностальгических настроений для консолидации и мобилизации населения. Для описания последнего Илья Калинин вводит термин «ностальгическая модернизация» (Калинин, 2010), при которой одновременно ресурсом и движущей силой национального развития становится аффективное отношение социальных групп к образам прошлого.
Многие государственные техники определяются одной общей установкой - «удержать от распада разлагающуюся социально-политическую систему советского типа» (Гудков, Дубин, 2001, 22). В логике актуальной культурной политики значение придается неотрадиционализму и «цементированию» устойчивых национальных символов - например, Великой Отечественной войны как основного локуса национальной памяти. Война выступает смысловой конструкцией, активно используемой для легитимации символического насилия: «…война и ее жертвы сакрализовали в глазах российского общества не только армию как один из центральных, опорных социальных институтов, несущую конструкцию всего советского и постсоветского режима власти, но и сам принцип “вертикальной” конституции общества, мобилизационной, командно-иерархической модели социального порядка, не признающего автономности и самоценности частного существования, групповых интересов, не зависящих от всего “целого”» (Гудков, 2005b, 103).
При этом немаловажны попытки изобретения новых метанарративов коллективной идентификации, которые происходят, например, в российском кинематографе последних лет - в частности, в тех фильмах, которые создавались при активной поддержке Фонда кино и Министерства культуры. «Движение вверх» (реж. А. Мегердичев, 2017), «Легенда №17» (реж. Н. Лебедев, 2013), «Танки» (К. Дружинин, 2018), «28 панфиловцев» (реж. К. Дружинин, А. Шальопа, 2016) - все эти блокбастеры формируют галерею подвигов советского периода и ставят своей целью восстановление стабильных механизмов коллективной идентификации и личного самоопределения. То, как сюжеты о военных подвигах перемежаются сюжетами о спортивных победах, довольно примечательно: в обоих случаях повествование строится на мотиве национального противостояния, на наличии внешнего врага, которого необходимо победить. В этих художественных репрезентациях прослеживается лейтмотив мемориальной политики: гордость за советское прошлое и его мифологизация, бравирование подвигами советского народа, реанимация образа СССР/России как великой державы. В случае спортивных соревнований победа носит символический характер, но примечательно то, что оба сюжета вписываются в логику негативной идентичности. Под «негативной идентичностью» Лев Гудков понимает такой механизм социальной интеграции, при котором коллективная идентификация происходит в обязательном противопоставлении себя Другому, опоре на различение «свои -- чужие» (Гудков, 2005a).
Подобная практика «мягкого» воздействия на формирование исторического сознания путем грантовой поддержки патриотических фильмов является выражением тенденции, носящей название «аффективный менеджмент истории» (Oushakine, 2013, 274-275). Аффективный подход предлагает не реконструкцию истории и переработку и осмысление ее наследия, а опыт коллективного эмоционального переживания события, ощущения причастности к нему, производящееся у зрителя - в ходе аффективных коммемораций факты прошлого вновь переживаются как явления, сохраняющие эмоциональное воздействие.
Подводя итог, можно сказать, что внутри формируемого описанными практиками режима памяти история мыслится как хрестоматийный набор образов и символов, формирующий смысловое поле для возникновения новых социальных смыслов и связей.
1.2 Распад СССР в мемориальной культуре
Реактулизация советских символов, фиксация на победных эпизодах советской истории сочетается с замалчиванием «неудобных» аспектов прошлого - в качестве примера можно отметить то, насколько ограниченно в исторической политике рассматриваются сюжеты, связанные с узниками ГУЛАГа, жертвами сталинских репрессий, коллективизацией и урбанизацией как экстремальными и труднопереносимыми процессами. Травматический опыт, связанный с этими эпизодами прошлого, остается вытесненным и не проработанным. В том же ключе следует характеризовать и специфику памяти о 1985-1999 годах, на которые пришлись процессы, ознаменовавшие фактический распад советской системы и формирование постсоветской России как нового общества и государства.
В условиях распада институтов, с которыми несколько поколений советских людей связывали свои личные биографии, и краха идеологии, служившей универсальной рамкой для коллективного взаимодействия и выстраивания собственной идентичности, возникла острая нехватка инструментов для описания связанных с этим переживаний. Неартикулированная катастрофичность позволяет нам говорить об опыте переходного периода как о коллективной травме в том смысле, в котором ее определяет Д. Александер: «События не являются травмирующими по своей внутренней природе. Травма есть свойство, приписываемое событию при посредстве общества» (Александер, 2013, 270).
Сергей Ушакин обозначает троп потери как один из малого количества разделяемых многими инструментов описания опыта, связанного с терминальными стадиями кризиса советской системы смыслонаделения и распадом СССР (Oushakine, 2009, 6). По итогам антропологической полевой работы в Барнауле в начале 2000-х он отмечает складывание определенной модели формирования биографического нарратива, который представляет собой описание череды личных утрат, выстроенное на фоне событий истории страны. «Патриотизм отчаяния», как называет его Ушакин, выступает ключевой тенденцией, в русле которой происходит осмысление советского опыта.
Осознание подобной травматичности транзита к постсоветскому диффузно распространено на уровнях повседневной коммуникации, но артикулироваться оно начало отчасти путем направленных усилий журналистов и политтехнологов. Примером одной из первых попыток подобного рода можно считать фильмы Леонида Парфенова из цикла «Намедни 1961--2003: Наша эра» (реж. Д. Файзиев, 1997-2003), посвященные периоду перестройки и 1990-х. Каждый фильм посвящен конкретному году в советской истории и тем событиям и явлениям, которыми он был ознаменован. Не имея единой нарративной линии, артикулированной идеологической или эстетической позиции, фильмы цикла представляют собой совокупность хроникальных микросюжетов, связанных как с политическими реалиями, так и с повседневностью. Такой дезорганизованный набор фрагментов Сергей Ушакин сравнивает с экранной «описью» советской жизни, разложением «монолита» советской реальности на составные части, деконструкцию образа советского мира, сформулированного авторитарным дискурсом, и выявление многообразия и разобщенности того, что от него на самом деле осталось в памяти разных групп, между которыми нет консенсуса в вопросе интерпретации переходного периода и его итогов (Ушакин, 2013).