Примечательно, что подобную стратегию избирает и Светлана Алексиевич в своем произведении «Время секонд-хэнд», сотканном из объединенных как монтажный текст монологов обычных людей (Алексиевич, 2016). Разноголосица - и нередко идеологическая полярность - их воспоминаний обозначает множественные лакуны в коллективной коммуникации, явно свидетельствует о кризисности общих систем социальных конвенций и частных мировоззрений, непреодолимой фрагментированных образах прошлого и фактической невозможности формирования его единой интерпретации.
Другой способ выстраивания нарратива о 1990-ых можно видеть на примере экспозиции музейного комплекса «Ельцин Центр», созданного в Екатеринбурге в соответствии с законом 2008 года о сохранении исторического наследия президентов РФ. События современной политической истории в его экспозиции организуются вокруг фигуры Бориса Ельцина как первого президента демократической России. Фигура Ельцина служит точкой схождения разнонаправленных властной и общественной оптик - президент представляется решительным реформатором, ориентирующимся в своих действиях на благо народа. Екатерина Болтунова отмечает явную преемственность этой стратегии музейного сторителлинга по отношению к советской мемориальной традиции: внутри нее выстраивание «сакрализированных» образов вождей служило практикой легитимации власти (Болтунова, 2017). В экспозиции «Ельцин Центра» фигура лидера вновь выступает как преимущественный общий знаменатель, призванный собрать воедино фрагментированный образ истории.
В целом официальная мемориальная политика обходит стороной сюжеты, связанные с переходным периодом, как дискуссионные и потенциально дезинтегрирующие. Борис Дубин говорит о целенаправленной «коррозии образа ближайшего прошлого» (Дубин, 2011b, 215), выражающейся в вытеснении из медиаландшафта событий второй половины 1980-х и всех 1990-х годов, сведения их к собирательным образам «перестройки», «времени перемен», «лихих девяностых», вытеснении их из массового сознания. Устойчивой интерпретацией этого периода в официальной риторике является интерпретация распада СССР как «крупнейшей геополитической катастрофы века» - высказывание Владимира Путина 2005 года, кочующее из одного журналистского материала в другой См., например: Путин сожалеет о развале Советского союза [Новостная заметка] // Газета.Ru. 2 марта 2018. (https://www.gazeta.ru/politics/2018/03/02_a_11669587.shtml)
Владимир Путин: "Распад СССР - крупнейшая геополитическая катастрофа века" [Новостная заметка] // Regnum. 25 апреля 2005. (https://regnum.ru/news/444083.html) . Метафорика катастрофы, в которую политику памяти облекает распад СССР, поддерживает описанную ранее ностальгическую тенденцию. Минуя отрезок времени от 1989 до 1991 гг. («не участвовал, не знал, не успел разобраться» (Дубин, 2011b, 227) - именно такую формулу массовой реакции на событиях тех лет вводит Дубин), коллективное сознание обращается к советскому прошлому как к неоконченному - образуется «разрыв в трансмиссии образов, идей, опыта» (там же).
2. Русскоязычный Интернет как место памяти
2.1 Специфика цифровой памяти как формы мемориальной культуры
Исследования памяти сложились как направление гуманитарных исследований в 1980-ые. Представителями этой исследовательской программы, работы которых ознаменовали поворотные изменения в парадигме исследований памяти, стали Морис Хальбвакс, Пьер Нора и Алейда Ассман.
Изначально коллективная память понималась как социальная рамка, внутри которой может существовать индивидуальный опыт - такая проблематизация отчетливо проявляется в ранних работах Мориса Хальбвакса. Также Хальбвакс был первым, кто обозначил коллективную память как специфический социальный феномен, выделив различие между памятью и историей (Дерюгина, 2017). Коллективная память - а точнее множество памятей - обуславливается социально, ее носителем и транслятором выступают социальные группы и сообщества. История, тем временем, представляет прошлое как единый и последовательный, надындивидуальный процесс.
Отталкиваясь от разделения между памятью и историей и конкретизируя его, в 1980-ых Пьер Нора предложил понятие «места памяти». Место памяти - нечто одновременно символическое и функциональное, что служит кристаллизации и передаче памяти (Нора, 1999, 40). Местом памяти может выступать материальный объект (мемориал, здание или конкретное физическое место), ритуал, произведение искусства. Сущность и функция места памяти определяется возможностью соприкоснуться с ними как с отсылками к укорененным в них воспоминаниям и коллективно разделяемым смыслам. По Нора, конкретизация воспоминания в месте памяти противостоит универсализму истории (Дерюгина, 2017).
Аллейда Ассман расширила типологию коллективной памяти, выделив внутри нее три типа: социальный, культурный и политический памяти (Ассман, 2014a, 12-36). Социальная память - это память, передающаяся вернакулярно, в процессе коммуникации. Именно общность пережитого опыта, закрепленного в социальной памяти, обуславливает специфику поколенческих групп. Культурная память - это память, так или иначе закрепленная в репрезентациях и транслируемая через них. В процессе работы культурной памяти особенную важность имеет понятие канона - универсально значимого комплекса культурных репрезентаций общего прошлого, мыслимый как общее наследие и обеспечивающий культурную связь между поколениями. Политическая память мыслит опыт прошлого как единый нарратив, считывание которого является конституирующим элементом для национального сообщества. Она «не фрагментарна и разрознена, а сюжетно вписана в нарратив -- эмоционально заряженный и несущий однозначное и духоподъемное сообщение» (Ассман, 2014b).
Сегодня магистральная линия развития исследований памяти связана с возрастающим вниманием к медийно-коммуникативной перспективе коллективной памяти: теперь ее все чаще рассматривают как совокупность социальных действий, направленных на коммуникацию по поводу прошлого и задействующих различные формы создания, хранения и передачи информации (Olick, 1999; Hoskins, 2009; Васильев, 2014).
Закономерным является то, что внутри этой перспективы исследователи обращают особое внимание к цифровым медиа как носителям памяти. Здесь необходимо обратиться к программной статье Эндрю Хоскинса, в которой он предложил концепцию медиатизации современной памяти (Hoskins, 2009). Цифровые медиа, во-первых, представляют качественно новые возможности архивации, сохраняя информационный след каждого пользователя и делая забвение чего-либо почти невозможным, и, во-вторых, предоставляют пространство для новых типов работы памяти. Их суть тесно связана с изменениями существующей иерархия дискурсов памяти, при которой мемориальный канон формируется в существенной зависимости от официальных дискурсов (глава 1 этой работы): в сетевом пространстве каждый пользователь получает голос и возможность трансляции частного опыта. Децентрированная, гипертекстуальная логика организации сетевого пространства делает возможным сплетение нарративов индивидуальной и коллективной памяти, подрывает обязательную линеарность восприятия исторического процесса. Цифровые медиа, таким образом, необходимо считать не просто носителями памяти, но и инструментами ее конструирования.
Наиболее яркой иллюстрацией digital memory studies как новой исследовательской программы послужит кейс Википедии, вокруг которого образовался целый круг исследований (Wolff, 2013, Saxton, 2013, Graham, 2013). Википедия - онлайн-энциклопедия, которая помимо прочего содержит коллективно созданные статьи, формирующие исторические нарративы. В Википедии статьи об истории могут быть посвящены ограниченно адресованным узлам коллективной памяти (каким, например, является Великий китайский голод 1959-1961 (Gustafsson, 2017)), равно как и важным событиям национальных исторических канонов, которые в результате коллективной работы по редактированию текста могут быть представлены максимально многомерно (см. исследование Марты Сакстон, в рамках которого группа ее студентов дополняла существующие в Википедии с точки зрения оптики гендерной истории (Saxton, 2013)).
Необходимо подчеркнуть, что далеко не в последнюю очередь Википедия стала местом памяти благодаря специфике своих affordances - функционале и тех свойствах сервиса, которые определяют возможности пользовательского взаимодействия с ним (Burgess, 2014, 283). Сам инструментарий Википедии предполагает коллективную работу над текстом и внутренним аппаратом ссылок. Исследования Википедии иллюстрируют одну из двух ветвей исследований цифровой памяти, которые предлагает выделить Карл Густафсон - здесь в фокусе исследовательского внимания непосредственно оказывается Интернет как технология памяти и то, как специфика сетевого взаимодействия может отражаться на работе памяти.
Другая ветвь исследований цифровой памяти обращена непосредственно к конкретным новым формам и практикам мемориализации, которые возникают в сетевом пространстве. Наиболее характерными среди них является создание открытых онлайн-архивов и цифровых мемориалов (Hess, 2007). Они не всегда создаются коллективно и редко когда имеют значительное количество регулярных посетителей, но активно задействуют сетевое пространство как открытый носитель неограниченных объемов информации и выступают вместилищами коллективной памяти, репрезентируют существующие офлайн интерпретации прошлого: Густафссон определяет их как «`collected memories' rather than `collective memory'» (Gustafsson, 2017, 185).
Существующие исследования цифровой культуры, по мнению Эллен Руттен, характеризуются преимущественной ориентацией на культурно-лингвистические реалии западного Интернета, и выходом из этого положения является расширение круга рассматриваемых в этой области явлений, дополнение их постсоциалистическими кейсами (Rutten, 2013, 227). Сегодня, спустя шесть лет после публикации текста Руттен, можно судить о существенном росте количества исследований, рассматривающих реалии и процессы постсоветского сетевого пространства. В России эту тенденцию представляют, например, исследовательские группы «Мониторинг актуального фольклора» (Лаборатория теоретической фольклористики, ШАГИ, РАНХиГС) и «клуб любителей интернета и общества» (неформальное объединение исследователей, партнерами которого выступают НИУ ВШЭ, МВШСЭН, Европейский Университет в Санкт-Петербурге и пр.)
2.2 Мнемонические практики в русскоязычном сетевом пространстве
В условиях действующего в России режима публичной памяти, который был описан в предыдущей главе, и ограничений, которые на него накладывает мемориальная политика последних лет, цифровые мнемонические практики представляют особый интерес для анализа. Многие исследователи цифровой культуры утверждают, что в подобной ситуации слабости публичной коммуникации, Интернет частично начинает служить как компенсаторное пространство общественных дискуссий (Schmidt, Teubener, 2006, 14).
Относительная простота и дешевизна создания и ведения онлайн-ресурсов позволяет любым сообществам, организациям или отдельным людям выступать в роли мнемонических акторов. В результате этого в поле сетевой коммуникации нередко возникают различные текстовые и мультимедийные нарративы, относящиеся к формам «мягкой памяти» (Эткинд, 2016, 176) В своей работе «Кривое горе» А. Эткинд говорит о существовании взаимозависимых «твердых» (например, монументальных) и «мягких» (нарративных) форм памяти. «Твердые» формы памяти возникают тогда, когда в результате «затвердевания» «мягких» форм памяти, выработавших определенный консенсус в вопросе значимости того или иного исторического сюжета и его интерпретации. , которые часто обращены к эпизодам советской истории. В контексте современной российской мемориальной культуры цифровые практики памяти разрабатывают травматические сюжеты, относительно которых еще нет кристаллизированного и общепринятого канона репрезентации (Rutten, 2013, 227).
В качестве наиболее репрезентативных примеров этим тезисам обратимся к конкретным сетевым проектам. Прежде всего, рассмотрим ресурс «Та сторона» - сетевой архив устных свидетельств бывших остарбайтеров, военнопленных и узников немецких концентрационных лагерей, собранный обществом «Мемориал». Эти свидетельства формируют альтернативную доминирующей в несетевом пространстве оптику восприятия Великой Отечественной войны. Как уже было сказано в предыдущей главе, Великая Отечественная война сегодня является центральным сюжетом мемориальной политики - ее многообразные репрезентации в несетевом пространстве превращают ее в смысловую конструкцию, служащую для трансляции мобилизующих образов народного героизма, аскетизма, терпимости во благо коллектива. Выбивающиеся из этого канона аспекты военного опыта - какими, например, выступает все обстоятельства, связанные с пленением и жизнью на территории врага - остаются маргинализированными. Свидетельства проекта «Та сторона», частично организованные по модели открытого архива о Холокосте фонда «Шоа», призваны дополнить актуальный публичный дискурс о Великой Отечественной войне, восполнить существующие в нем лакуны: «Нас интересует «та сторона» - вне официальных торжеств, страниц учебников, перемещений войск - жизнь обычных людей, оказавшихся в орбите самого трагического события мировой истории» Информация о проекте на сайте общества «Мемориал»: https://www.memo.ru/ru-ru/projects/tastorona .
Довольно очевидна значительная ориентация сетевых мнемонических практик на трансляцию частного опыта, «очеловечивающего» сухие исторические факты. Личные свидетельства и семейная история в сетевом пространстве получают право быть медиатизированными. Особенно ярко эту тенденцию иллюстрирует динамичное развитие проекта «Прожито» - архива личных дневников XIX-XX веков. Михаил Мельниченко, один из создателей проекта, отдельно подчеркивает, что одной из целей их проекта является активизация интереса к семейной истории: «"Прожито" не только архив, но и площадка, которая привлекает внимание людей к работе с личной памятью» (Сдобнов, 2017).
Другим значимым явлением в этом поле является проект «Топография террора», посвященный советским политическим репрессиям. Эта тема является проблемной для официальной коммеморации. Работа памяти о репрессиях носит ограниченный характер, преимущественно она происходит как результат гражданских инициатив, далеко не всегда встречая государственную поддержку. Краеугольным камнем в публичной дискуссии о репрессиях становится вопрос увековечивания памяти о них в городском пространстве. Одной из заметных тем в этой дискуссии за последние годы был статус московского дома по адресу Никольская, 23, в котором в годы сталинского руководства располагалась Военная коллегия Верховного Суда СССР, центральный репрессивный орган. Несмотря на усилия активистов, журналистов и организаций (например, Государственного Музея истории ГУЛАГа), подчеркивающих значимость здания как исторического памятника и инициирующих создание в нем музея истории советского террора, обернулись ничем: здание остается коммерческой площадью Ерошок З. Шанель № 37. Расстрельный Дом на Никольской, 23 становится парфюмерным бутиком // Сайт novayagazeta.ru. 19 июля 2018 (https://www.novayagazeta.ru/articles/2018/07/19/77223-shanel-37).