Обращение в православие прибалтийского населения имело также значительное влияние на российскую внешнюю политику и в особенности на отношения с Германией. Несмотря на то что подобное восприятие поощряло пасторат к проведению реформ, которые должны были наладить их пасторскую деятельность [E. Livland. 1907, p. 1], оно охлаждающе действовало не только на прибалтийскую знать, но и на него, побуждая единоверцев и соподданных в Германии принимать активное участие в балтийских конфликтах. В 1853 г. король Пруссии Фридрих Вильгельм IV даже ввел в прусских церквях молитвенную службу (Fьrbitte) от имени прибалтийских немцев-лютеран [Hehn 1953, p. 20]. Со стороны России самым знаменитым комментарием к ситуации были нашумевшие «Письма из Риги» Ю.Ф. Самарина, обрушившегося на прибалтийских немцев и даже правительство - с его бессильными попытками поддержать православных и вновь обращенных в православие [Samarin 1889, р. 134-159], что, конечно, не осталось без ответа [Schirren 1869; Bock 1874].
Обращения в православие привели также к не очень масшабному, но важному перевороту в деятельности православных миссий в Прибалтике [Garve 1978, p. 147-148]. В 1836 г. рижская епархия имела лишь 16 церквей и 12 332 верующих, к 1850 г. число церквей выросло до 109, а прихожан - до 146 тыс. человек, а к 1914 г. данный диоцез насчитывал уже 257 церквей с 273 023 верующими [Brьggermann 2013, p. 91; Gavrilin 1999, р. 189, 329]. Отныне православие охватывало шестую часть населения, с особенно высокой концентрацией верующих в северной Лифляндии. Учитывая их значение, Петербург возвысил Ригу из викарного диоцеза до независимого диоцеза (25 февраля 1850 г.), а в последующие годы направлял сюда все большую финансовую помощь (для строительства церквей, назначения стипендий студентам семинарий, увеличения выплат духовенству). Ни человеческие, ни материальные ресурсы, однако, не росли настолько быстро, и нехватка церквей, духовенства и финансирования в ближайшие десятилетия постоянно ощущалась. Например, в ежегодном отчете за 1850 г. епископ Платон отмечал, что рост численности священников был недостаточен, особенно в сравнении с лютеранским пасторатом (РГИА, ф. 796, оп. 132, д. 2357, л. 672 об. - 673 об.). Даже икон было столь мало, что в 1850 г. Синод начал кампанию по изъятию икон из других диоцезов (РГИА, ф. 796, оп. 131, г. 1850, д. 232, л. 1-6). Языковые навыки оставались проблемой: немногие русские священники владели местными языками, и православные латвийцы и эстонцы посещали лютеранские службы, которые проводились на их национальных языках (РГИА, ф. 796, оп. 129, г. 148, д. 155, л. 1-4).
Революции 1848 г. побудили Петербург умерить разногласия еще до обращения в православие желающих сменить веру и, таким образом, принять решительные меры для пресечения чрезмерно рьяной миссионерской активности духовенства. Явным сигналом к переменам стало назначение на пост генерал-губернатора Прибалтики А.А. Суворова вместо Е.А. Головина [Ryan 2008, p. 384]. Нового генерал - губернатора епископ Филарет характеризовал в самых нелестных словах: «Князь Суворов, несмотря на то, что внук знаменитого любовью ко всему русскому делу, до крайности странен в своем усердии к немцам… Беспрестанно твердит, что он русский с ног до головы, а насмехается над всем русским и унижает русских открыто» [Vysotskii 1910, iss. 3, chapt. 2, р. 3]. Сам Филарет не смог ужиться с Суворовым, и 6 ноября 1848 г. власти удалили его в Харьков и назначили на его место Платона (Городецкого). В 1849 г. новый архиерей послал директиву благочинным о том, чтобы они были более сдержанны и не позволяли вовлечь себя в крестьянские дела, а также твердо запретил священникам писать петиции от имени крестьян [Ryan 2007, p. 384].
Возвращение в лютеранство
Массовое обращение в православие в 1840-х годах оказалось серьезным стимулом для лютеранского пастората к проведению реформ. Однако самым важным было то, что лютеранский пасторат осознал катастрофический упадок религиозности - даже среди тех, кто принадлежал к лютеранской церкви: «Жизнь прихожан была полностью разрушена; авторитет пастора сведен к нулю» [Girgensohn 1880, р. 633-634]. Обращения в православие, даже если они были обусловлены материальной необходимостью, ясно показывали, что пасторы не смогли внушить своим прихожанам достаточно прочных принципов лютеранского сознания. Даже пасторы, критически настроенные по отношению к российскому духовенству и его якобы ложным методам обращения в свою веру, признали свою неправоту. Так, Адольф фон Харлесс ссылался на «внутренние основы ради более простого привлечения других народов [латвийцев и эстонцев]» [HarleЯ 1869, p. 127-136]. На заседании Синода в 1846 г. один из пасторов описал массовое вероотступничество как божественное наказание и призвал к тому, чтобы пасторы «не считали себя невинными, но смиренно признали свои пороки и глупость» [Garve 1978, p. 63]. Позже в литературе подчеркивались травматический эффект «массового отступничества народа» и необходимость внушать сознание лютеранской идентичности [E. Livland… 1907, р. 1-2]. Все это привело к кампании по «конфессионализации» с целью добиться того, чтобы верующие не просто «верили», но и осознавали себя лютеранами и понимали, что это значит. В частности, церковный собор выдвинул четыре императива в качестве модели пасторской деятельности: 1) расширение пасторской работы посредством проведения частых секретных советов с участием частных лиц; 2) создание новых приходских организаций, пресвитерия для мобилизации верующих; 3) проведение более разнообразных проповедей путем введения дополнительных церковных служб, встреч для изучения Библии, неофициальных богослужений; 4) честное исполнение обязанностей, регулярный контроль за разделением церковных полномочий [Garve 1978, p. 64].
Конфессионализация верующих была лишь одним аспектом реформирования церковной жизни, другой аспект - возвращение в прежний круг единоверцев, ставившее перед пасторством совершенно иные задачи, поскольку государственное законодательство позволяло переход в православие, но запрещало выход из него. Помимо этого закон требовал, чтобы дети от смешанных (лютерано-православных) браков воспитывались православными [Garve 1978, р. 153-156]. Подобно собственно обращению в православие, «отступничество» от него, нарекаемое балтийскими немцами «возвращением», имело множество объяснений: неустановленное родство для принятия веры лютеранства, недостаток православных церквей и священников, разочарование в распределении материальных благ, давление, оказываемое знатными помещиками и односельчанами, а также разнообразные формы дискриминации обращенных, например исключение православных детей из лучших лютеранских школ [Ryan 2008, р. 56-57; Kroeger 1956, p. 191-196; Haltzel 1977, р. 65-68; Stephany 1931, p. 3-56]. Изначально российская епархиальная власть в Риге уже в 1847 г. сглаживала эти проблемы, как бы не видя их, о чем свидетельствует сообщение Филарету: «Получены сведения, будто бы из числа Лифляндских крестьян, присоединившихся к Православию, многие обращались к местным лютеранским проповедникам с просьбами о дозволении им возвратиться в Лютеранское исповедание» (РГИА, ф. 797, оп. 17, д. 40044, л. 1). Епископ Филарет 20 марта 1847 г. «конфиденциально» ответил, что до сих пор из десятков тысяч обращенных лишь четыре уже осуществили подобный запрос, что реальной динамикой обладала не переоценка обращенными религиозных идей, а неослабевающее давление помещиков и пасторов (РГИА, ф. 797, оп. 17, д. 40044, л. 2-4). Несмотря на заверения Филарета, 16 апреля 1847 г. обер-прокурор просил Филарета опубликовать приказ, в исполнение которого «местные приходские священники употребляли все возможные старания к утверждению в догматах Православия лиц, колеблющихся в оном, наставляя их на путь истины чисто духовными убеждениями, кроткими, но ревностными: ибо дело идет о целости достояния Св. Церкви и об ограждении оной от нарекания» (РГИА, ф. 797, оп. 13, д. 40044, л. 5). По причине неудачной политики духовенства или из-за широко распространившихся религиозных притеснений (РГИА, ф. 797, оп. 15, д. 36378, л. 1-148) число вероотступников постоянно росло и вынуждало епархиальные власти Риги признать важность проблемы. Уже в 1849 г. новый епископ Риги Платон (Городецкий) жаловался на то, что некоторые из вновь обращенных в православие не объединились и в действительности уровень «уважительно отсутствующих» на исповеди в 1850 г. составлял 10,3% среди мужчин и 10,5% среди женщин, в то время как в империи в целом 7,5 и 7,0% соответственно (РГИА, ф. 796, оп. 132, г. 1851, д. 636). Периодически - в 1953, 1855, 1858 и особенно в 1864 гг. - вспыхивали волнения из-за коллективных петиций в защиту «возвращений» [Ryan 2008, р. 376, 381]. Платон считал виновными прибалтийские немецкие власти, обвиняя их в том, что они затрудняют преследование лютеранских пасторов за нарушения государственных законов, запрещавших ереси (РГИА, ф. 796, оп. 132, г. 1851, д. 2288, л. 1-45). Священный Синод в Санкт - Петербурге поддержал епископа, заметив, что Платон «неоднократно» жаловался на подобные нарушения и на отказы местных властей в исполнении закона (РГИА, ф. 796, оп. 132, д. 2288, л. 109-166).
Протесты во имя легализации возвращения в прежнюю веру и регистрации потомков смешанных лютерано-православных семей в качестве лютеран постепенно нарастали в 1850-е годы. Прибалтийские немцы, например генерал-суперинтендент Ф. Вальтер, выступали за изменение закона, последний даже получил поддержку прибалтийского генерал-губернатора Суворова [Garve 1978, p. 160-161]. Какими бы ни были мотивы возвращения в прежнюю веру, они ставили лютеранского пастора в уязвимое положение: выполняя пасторский долг защиты верующих, он тем самым угрожал политике прозелитизации среди православных. Тем не менее многие пасторы шли на это, соглашаясь на просьбы, особенно если речь шла о крещении детей из смешанных семей, хотя это было весьма рискованно, о чем свидетельствуют личные записи высокопоставленного лица из лютеран Лифлян - дии Фридриха Хольманна [Staлl 1906, p. 60; Wittram H. 2011, p. 122-125]. Кризис достиг апогея к началу 1860-х годов, так как «возвращения» все учащались, да и перепись православных благочинных показала, что подавляющее число священников склонялось к переходу в лютеранство. Несмотря на то что мнения сильно и широко разнились (один священник утверждал, что «никто не может остаться» православным, в то время как другой заявлял, что это допустимо), перепись была весьма озадачивающей [Ryan 2008, p. 390]. Помимо уже сложившихся факторов, начиная с разочарования вплоть до нехватки православных церквей и представителей духовенства, «Великие Реформы», возможно, отразили большие надежды на либерализацию политики, особенно ввиду возраставшего немецкого присутствия и влияния в столице [Leppik 2005, p. 71-73; Nazarova 2005, р. 268]. Министр внутренних дел являл собой прекрасный пример: в отличие от Л.А. Перовского 1840-х годов П.А. Валуев, с его сильными личными связями в среде прибалтийских немцев, считался вовлеченным в процесс обеспечения свободы совести в целом и в Прибалтике в частности (РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 158, л. 1-16).
Александр II, несмотря на всплеск активности и влияния среди прибалтийских немцев [HarleЯ 1869, p. 158-218], тем нем менее считал очень трудной легализацию перехода в лютеранство. Это было очевидно в его ответе на воззвание лифлянд - ского предводителя дворянства, писавшего: «Дела идут своим чередом, Александр должен принять во внимание мнения, он не может просто следовать своим личным взглядам» [Staлl 1896, folio 36]. Император озвучил то же мнение Валуеву, заметив, что «принуждение в вопросе совести недопустимо и несправедливо и не способствует репутации Церкви» [Valyev 1961, vol. 1, р. 280]. Более того, любые уступки были проблематичны после Польского восстания 1863 г., обострившего национальные и конфессиональные вопросы, а в условиях нараставшего общественного обсуждения «немецкого вопроса» оба фактора значительно ограничивали возможность императора маневрировать [Bock 1874; Schirren 1869; Pogodin 1869; Haltzel 1977, p. 126-33; Martin 1991, p. 373-434; Isakov 1961, p. 58-61; Majorova 2006]. Православная церковь также не была тиха и уступчива: Синод, вопреки своему «раболепному» образу, а также обер-прокурор твердо защищали интересы церкви и презирали государственные интересы.
Александр II, несмотря на свои личные взгляды, также понимал, что уступки прибалтийским немцам могут лишь разжечь подобные же настроения среди других конфессий, что, в свою очередь, вызовет вражду с православными. Данный ребус отражал особую проблему много - (не только дуо-) конфессионального государства: политические меры были направлены не только на решение проблем, но и на создание прецедентов для других конфессий. Для обсуждения вопроса и выигрыша во времени император создал особый комитет, а также послал в Прибалтику в апреле 1864 г. доверенное лицо, графа В.А. Бобринского, чтобы получать информацию от первого лица о положении дел в Прибалтике.
В.А. Бобринский, не имевший связей в Прибалтике, предоставил отчет, который был резко раскритикован Русской православной церковью и ее представителями на местах. Его вступительное слово было бескомпромиссно: «Везде крестьяне убедительно и со слезами просили меня передать Вашему Величеству их просьбы о том, что дозволено было им самим или по крайней мере их детям исповедовать Лютеранскую веру». Бобринский признал мнение прибалтийских немцев о том, что обращенные были мотивированы лишь материальными выгодами, а не религиозными убеждениями, и, следовательно, многие обращенные были православными лишь номинально: «Из числа 140 000 православных, числившихся по официальным данным в Лифляндии, едва 1/10 часть, может быть, действительно исповедует Православную веру; остальные же не только никогда душою не были Православными, но и в исполнении внешних своих религиозных обязанностей придерживаются и поныне, по мере возможности, обычаев и обрядов Лютеранской церкви». Ради перехода «обращенных» в православие было сделано немного, учитывая слабое церковное устройство в Прибалтике. В действительности церковь и государство возвели лишь 46 из 113 запланированных церквей (40,7%) и лишили финансирования прихожан, клир и школы, что было особенно заметно на фоне лютеранской политики в этой области [Obolenskii 1894, p. 583-592] Отчет Бобринского едва ли был конфиденциальным, он был широко известен в Германии [Buchholtz 1888, р. 327-334]. Немецкий издатель даже издал его на французском языке [Bobrinskii 1870]..
Церковь не подчинялась подобному осуждающему мнению: архиепископ Платон Рижский провел повторное расследование ситуации в Прибалтике, однако его отчет рисовал диаметрально противоположную картину. По мнению Платона, большинство обращенных были преданы православию, а просьбы о легализации возвращения в прежнюю веру были связаны лишь с жестокими гонениями со стороны немецких помещиков и пасторов. Однако достоверность отчета Платона резко ставил под сомнение одновременный отчет сопровождавшего его в поездке официального представителя местных прибалтийских властей, по мнению Платона, шпиона, приставленного к нему [Staлl 1906, p. 59-60]. По утверждению этого «шпиона», когда Платон встречался с православными крестьянами одной из деревень, чтобы выслушать их волю, от крестьян на него посыпались «просьбы об освобождении от мрака Православной Церкви, чьи учения и традиции абсолютно им непонятны». Подобные жалобы архиепископ якобы получал повсюду: «Из толпы звучали голоса, настойчиво требовавшие освобождения из-под гнета православия». Когда епископ попытался ободрить верующих заявлением о том, что император назначил сумму на строительство новой церкви, ответ крестьян был недвусмысленным: «Речь его была прервана криками из толпы: мы не нуждаемся в Православной Церкви, мы лишь хотим, чтобы нам вернули нашу прежнюю веру» (РГИА, ф. 908, оп. 2, д. 45, ч. 1, л. 40-42; см. также: [Isakov 1961, р. 58-59; Eine Visitationsfahrt… 1905]).