Массовые обращения в православие в 1845-1848 гг.
Однако очень скоро - в 1845-1848 гг. - новая волна, гораздо более мощная, захлестнула регион, вылившись в переход в православную веру 110 222 латвийцев и эстонцев (РГИА, ф. 797, оп. 18, д. 41946, л. 53-56) По сведениям Синода, это наиболее верная цифра, но подсчеты значительно варьировались: так, один из отчетов в архиве обер-прокурора свидетельствует о цифре в 101 202 человека на 1 ян-варя 1848 г. (РГИА, ф. 797, оп. 17, д. 40214, л. 34). Эстонское исследование 1930 г. приводит цифру в 106 080 человек [Kruus 1930, p. 344, 400]. Современные немецкие подсчеты оказались закономерно намного меньше -- всего лишь 60 тыс. обращенных [Pravoslavie... 1890, p. 4].. Они составляли около 17% населения [Raun 1979, p. 120], соотношения значительно варьировались от одной области к другой [Aleksii 1999, p. 218-223]. Масштабы обращения в православие отражали не только влияние двух последовательных неурожаев, но также поворот в государственной политике: в это время Петербург предпочел относительно «мягкую» линию, дававшую желтый, если не зеленый свет переходу в православие. Секретные инструкции, данные Е.А. Головину в апреле 1845 г., заступившему на пост генерал - губернатора Прибалтики, полно отразили новый, более сбалансированный подход: «Принять меры, дабы, с одной стороны, не было допускаемо подстрекательство к переходу лютеран в православие, а с другой - устранено всякое противодействие сему, равно как притеснение перешедших» [Sbornik… 1882, vol. 4, p. 465]. Без сомнения, правительство по-прежнему препятствовало прозелитизму: отменило обещания материальных выгод новообращенным См. инструкцию с предупреждением о том, что нельзя предлагать «материальные выгоды», в письме от 16 ноября 1845 г. министра внутренних дел Л. А. Перовского Е. А. Головину (РГИА, ф. 832, оп. 5, д. 188, л. 8) [см. также: Aleksii 1999, p. 505-506]. и ужесточило порядок перемещений священников, чтобы пресечь любые проявления прозелитизма. Это нашло отражение в инструкциях от имени цесаревича Александра Николаевича в декабре 1845 г. (РГИА, ф. 797, оп. 15, д. 36456, л. 1-48). Следовательно, правительство не запрещало и не препятствовало обращениям, но лишь настаивало на том, чтобы священнослужители предостерегали претендентов: «дело веры не должно быть смешиваемо с другими делами. и принимающие Православие не вправе требовать от духовного начальства ходатайства за них о каких-либо гражданских преимуществах. Посему крестьянам, латышам и эстам внушать, что принятие Православия не может переменить их отношения к помещикам, но только к одним пасторам, освобождая их от приходских к ним обязанностей» (РГИА, ф. 797, оп. 15, д. 36472, л. 3-3 об.). Те же инструкции наставляли священников, что они должны проверять претендентов и прежде всего обязаны «испытывать желающих Православия в чистоте и искренности их намерения, утверждать их в правилах веры» (РГИА, ф. 797, оп. 15, д. 36472, л. 4). Инструкции также подчеркивали необходимость создания школ, чтобы обращенные не были лишены образовательных возможностей, доступных лютеранам. Несмотря на то что центральные власти продолжали запрещать духовенству принимать петиции с жалобами на мирские проблемы, они отныне старались препятствовать стремлениям к переходу из лютеранства в православие, если обращаемый был мотивирован не только искренним религиозным чувством, но и надеждой на материальные выгоды [Spravka… 1865; Vsepoddanneishii otchet… 1871] Чтобы заверить в истинности обращений в православие, Е. А. Головин подготовил специ-альную «декларацию», которую подписывал каждый желающий переменить веру, соглашаясь с тем, что обращение не влечет за собой никакой материальной выгоды. В январе 1845 г. император ввел шестимесячный срок ожидания между декларацией намерения и окончанием процесса обращения [Тгаа1 1991, р. 38-39, 44]. Епископ Филарет жаловался Синоду (30 апреля 1846 г.), что эти меры лишь подвергли потенциальных новообращенных бесконечному давлению со стороны пасторов и поме-щиков (РГИА, ф. 796, оп. 127, г. 1846, д. 775, л. 1-3)..
Несколько факторов можно расценивать как поворот в политике. Один из них - резкое сокращение балтийского влияния в Санкт-Петербурге: немецкое лобби потеряло влиятельных представителей - генерал-губернатора Палена, а также Бенкендорфа, чья смерть в 1844 г. лишила страну ключевого союзника прибалтов. Оба они передали свои посты этническим русским. Особенно важным было назначение Е.А. Головина, первого русского генерал-губернатора Прибалтики, он пришел в новый регион без каких-либо личных или этнических связей и продемонстрировал благосклонность по отношению к угнетенному крестьянству и приверженность принципам Православной церкви [Ьерр1к 2005, р. 67-69]. Министром внутренних дел по-прежнему оставался Л.А. Перовский, свидетель событий 1841 г., покинувший пост с абсолютным недоверием к прибалтийскому немецкому бюрократическому аппарату. Вторым фактором стало крепнущее осознание того, что не только урожайные кризисы 1844-1845 гг. (породившие всеобщий голод) Донесение от 30 сентября 1845 г. описывало ужасную сцену безысходности: «.Уровень смертности значителен, и нехватка еды в некоторых регионах уже ощутима. Это произошло ввиду того, что крестьяне, уходящие в города [Тарту], обессилены от истощения и умирают, несмотря на помощь, предоставляемую госпиталями; медицинское расследование показывает, что причиной смерти стала нехватка еды» [Тгаа1 1991, р. 139]. были всему виной, но именно сама «эмансипация» 1816-1819 гг., подтвердившая чрезвычайно тяжелое положение крестьянства. Вновь прибывший Головин писал министру внутренних дел: «…Главнейшая причина неудовольствий и ропота между лифляндскими крестьянами заключается в излишнем обременении их повинностями со стороны помещиков» [Тгаа1: 1991, р. 22]. Все это свидетельствовало о страхах социальной нестабильности, которая, наряду с межнациональными веяниями эпохи, значительно усилилась в Европе с 1840-х годов. В дневнике Д.Н. Толстого, государственного деятеля, назначенного в Прибалтику в середине 1840-х годов, предполагается, что сочетание перехода в православие и социального напряжения могло инициировать массовые беспорядки: «Последствия обращений могли бы быть опасными, и если не в Лифляндии, то в Эстляндии и Курляндии могло бы пролиться много крови. Без сомнений, религиозные взгляды не играли здесь никакой роли. Крестьяне ненавидели землевладельцев. Вера, что последние - иммигранты и угнетатели локальных областей, во многом развилась именно там» [ВиеЬЬо^ 1883, р. 133-34]. Третьим фактором стало новое осознание того, что религиозный аспект был очень важным в контексте не только «вдохновения отчаявшихся крестьян к обращениям, но и подталкивания отчаявшихся землевладельцев к сдерживанию - не ради крестьянских душ, но ради собственной силы и собственности» [Ь1ргаиё1 1868, р. 160]. Генерал-губернатор Головин в июле 1845 г. откровенно писал о тайном соглашении помещиков и пасторов в отношении их законных интересов: «Нельзя отрицать, что со стороны лютеранского духовенства, как равно местного начальства, избираемого везде из дворянского сословия и помещиков, есть движение к удержанию крестьян от перехода в православие. Очевидно при том, что два последних сословия побуждаются к тому не столько чувством религиозным, сколько опасением, что крестьяне, и без того уже большею частью не являющие к ним ни доверия, ни привязанности, через переход в другое вероисповедание сделаются для них еще более чуждыми. То же отчасти можно сказать и о пасторах, которые также могут побуждаться к удержанию крестьян в лютеранском вероисповедании не столько усердием к своей церкви, сколько боязнью потерять мирские выгоды, с настоящим званием их соединенные» [Traat 1991, p. 26-27].
Подобные сообщения лишь укрепляли негативное мнение министра внутренних дел Перовского относительно прибалтийских землевладельцев: помещики «стараются всеми силами противодействовать обращению крестьян в православие» [Gavrilin 1999, p. 126-127]. По мнению местного жандармского надзирателя, подобное отношение проистекало из материальных, а не религиозных интересов: «Главная причина противодействия лифляндских помещиков распространению православия заключается вовсе не в религиозном чувстве, но в опасении, что они утратят то влияние над крестьянами, которым пользуются при содействии преданных им пасторов» (РГИА, ф. 797, оп. 15, д. 36470, л. 204). Тем не менее данный этап предполагал большую поддержку обращенным со стороны Санкт-Петербурга, политику, которая с большой вероятностью столкнулась бы с сопротивлением немецких землевладельцев, официальных лиц и духовенства в Прибалтике.
Изменения в атмосфере стали очевидны на «аудиенции» 28 февраля 1846 г., которую Николай I дал прибалтийской знати. Предсказуемо, что последние недооценили проблемы народа и приписали массовые обращения в православие махинациям православного духовенства - главным образом их заявлениям и обещаниям о материальной помощи обращенным. Николай был вежлив, но холоден. Он резко отклонил их заявления о том, что реформы 1816-1819 гг. уже улучшили крестьянскую долю, сказав, что, напротив, «состояние крестьян существенно ухудшилось», и допустив, что причина обращений была не только чисто религиозной. Император опроверг мнение знати о «материальных» источниках обращений (спровоцированных ложными предложениями клира), подчеркнув, что этот, именно религиозный порыв был лишь следствием «угнетенного состояния крестьянства» [Audienz… 1895, p. 177-187]. Николай также начал спорить с лицемерными заявлениями о лютеранском преследовании и спрашивал, действительно ли лютеранская церковь порождает верную, преданную паству. Император ссылался на ранние сообщения о том, что, хотя многие пасторы были «абсолютно безупречны», он нашел значительное количество недостойных и охарактеризовал 24 человека как «вялых» в усердии и категорически заявил о других 12 как о неподходящих для пасторской службы [Garve 1978, p. 65].
Основной проблемой было выявление причины крестьянского недовольства. Как и в 1841 г., чиновники из прибалтийских немцев, землевладельцы и пасторы обвиняли православное духовенство в поощрении крестьян к обращению в православие, зачастую сопровождавшемуся обещаниями земли и расселения вплоть до освобождения от долговых обязательств [HarleЯ 1869, p. 85-136; Walter 1891, p. 158226; Thimme 1938, p. 94-108]. Даже между 1841 и 1844 гг. немецкие землевладельцы и пасторы задавались вопросом о задачах православного клира. Издание латвийских и эстонских церковных книг в 1844 г., включая катехизис, сборники проповедей и молитвенников, лишь усилило подобную подозрительность (РГИА, ф. 797, оп. 11, д. 29039/a, л. 14; см. также: [Aleksii 1999, р. 503]). В дневниковой записи от 24 июля 1845 г. Фердинанд Вальтер, влиятельный пастор Вольмара (Лифляндия) и яростный защитник лютеранской церкви, совершенно не сомневался в том, кто был виновен в «вере-продаже» («Glaubens-Verkauf'), имевшей место в Прибалтике: «Голод 1844-1845 гг. вновь сделал людей восприимчивыми к каждому обещанию материальных благ, но теперь последние сосредоточивались не в Крыму, а непосредственно в Прибалтике. По слухам, тем крестьянам, которые обратились по греческому обряду, была назначена земля их помещика или короны, а те, кто не обратился, возвращались к положению раба… Здесь вновь началось движение в Ригу, к архиепископу, а теперь и к генерал-губернатору Головину, поддерживавшему коварное и принудительное вторжение клира. Кто бы ни приходил, обретал поддержку, и греческое православное духовенство проезжало по всей стране, ходатайствуя за новообращенных перед Церковью и привнося неописуемые мучения массам обнадеженных людей. Лютеранская церковь делала все возможное, чтобы подтолкнуть правительство к выступлению против этих лживых, подлых действий, однако их меры были абсолютно безуспешны» [Walter 1891, p. 199]. В надежде использовать обеспокоенность среди петербургских чиновников, прибалтийские землевладельцы и пасторы предостерегали, что подобная прозелитизация грозит разжиганием массового общественного недовольства и даже распространению «коммунистических идей» [Gavrilin 1999, p. 130]. Некоторые представители немецких элит признавали тяжелую судьбу крестьянства, но причинами полагали плохую погоду и неурожай, утверждая, что только бедность (nur Armut), а не религиозные мотивы вынуждали крестьян переходить в православие. Такое мнение высказывал Генрих фон Яннау, способствовавший переходу в православие в пределах своего прихода, но характеризовавший обращенных как «вероотступников» [Kruus 1927, рр. 9, 26, 29, 38].
Российское духовенство выражало прямо противоположную точку зрения, утверждая, что массовое обращение в православие происходило из религиозных, а не мирских причин [Aleksii 1999, рр. 159-226]. Православное духовенство ссылалось на прежние связи вновь обращенных с православием, подчеркивало отделение крестьян и от помещиков, и от пастората, и категорически отрицало фактор обещания материальных благ. Несмотря на то что прибалтийские немцы имели обыкновение демонизировать православных священников (как обманщиков и манипуляторов), необходимо подчеркнуть, что они, как упоминалось, искренне сочувствовали латвийским и эстонским крепостным, осуждали знатных землевладельцев за эксплуатацию, потому поддерживали миссионерский энтузиазм. Ближайший последователь Иринарха епископ Филарет (Гумилевский) Филарет (1805-1866) служил викарным епископом Риги в 1841-1848 гг. и снискал извест-ность в качестве историка церкви. Синод РПЦ канонизировал его как святого в 2009 г. возглавлял массовый переход в православие в 1845-1848 гг. и публично писал об ужасающем состоянии прибалтийского крестьянства: «Чего бедные латыши не вытерпели: их терзали, били, замучивали до смерти, как бунтовщиков вместо того, чтобы дать им хлеба, которого они просили. Положение ужасное! Человек умирает с голоду и кричит, терзаемый голодом, а его отдают новым мукам за то только, что он кричит о терзающем его голоде» [Preosviashchennyi Filaret… 1900, р. 907]. Даже если некоторые крестьяне и использовали факт обращения в качестве оружия против всевластия землевладельцев [Ryan 2004], подобная тактика имела успех из-за восприимчивости православного духовенства к вопросу социальной справедливости и готовности вступиться, особенно в приграничных районах, где социальный гнет и религиозное преследование были тесно связаны [Freeze 1989] Прибалтийские регионы, вошедшие в состав Российской империи, повсеместно сами про-воцировали вмешательство властей в их жизнь. Запись, составленная обер-прокурором («Случаи притеснений и оскорблений, оказанных православному духовенству, латышам и эстам, желавшим принять православие»), включала описание произошедшего с крестьянином, запрашивавшим у землевладельцев документы для перемещений по региону: «Но Г. Миллер, вместо выдачи означен-ного билета, приказал его отколотить палками до того что он, после сих побоев, был болен целых три дня» (РГИА, ф. 797, оп. 15, д. 36377, л. 49).. Так, 2 апреля 1846 г. Филарет выслал обер-прокурору отчет о том, что «жалобы крестьян на притеснение повторяются каждый день, а местные начальства не защищают от притеснений, а усиливают притеснения» (РГИА, ф. 797, оп. 16, д. 38208, л. 3-3 об.). Как Филарет отмечал в другом отчете (19 апреля 1846 г.), репрессии были особенно сильны в отношении вновь обращенных: «Трудно исчислить все роды притеснений, которые испытывают принявшие православие, каковых крестьян, за то, что они в исполнение долга своего отправлялись к священнику исповедоваться и приобщаться Св. Тайн, подвергали наказанию по возвращении на мызы» (РГИА, ф. 797, оп. 16, д. 38208, л. 1). Типичным было сообщение другого священника в августе 1846 г.: «Сего 18-го августа приходил ко мне крестьянин мызы Конгота, деревни Энгю Тани Карл Петр, недавно в присутствии помещика своего изъявивший желание православия, и со слезами жаловался, что помещик его за то, что он захотел в русскую веру, уже два раза наказывал розгами с приговором: «Это тебе за то, что захотел быть русским»» [Traat 1991, p. 165]. Приходские священники также сообщали о том, что лютеранские помещики отказывали в продовольственной помощи обращенным в православие и призывали их «искать помощи и пропитания у православных священников» [Traat 1991, p. 130].
Борьба вокруг обращения в православие имела и другое значительное следствие: она существенно усилила напряженность между Петербургом и прибалтийской верхушкой. С одной стороны, прибалтийские немцы - еще до «аудиенции» с Николаем в 1846 г. - уверовали, что правительство, а не только клир, способствовало этому процессу, что он был обусловлен лишь религиозной подоплекой обрусения (Russifizierung). В результате беспокойство по поводу перехода в православие - наряду с беспокойством о государственной аграрной политике - вынесло термин «Russifizierung» в общественный дискурс [Pistohlkors 1976, p. 624], а фразы наподобие «прогрессивная русификация» [Eck 1891, p. 5] стали повсеместными в последующие десятилетия. Обращение населения в православие, с точки зрения немцев, являлось прямой угрозой их силе и статусу. Как подчеркивалось в 1860-е годы, «отпадение латышей и эстов от протестантства делало страшный подрыв немецкому авторитету в крае, а пасторам угрожало совершенным лишением доходов» [Dvizhenie… 1865, р. 123]. Игравшее ведущую роль лютеранское духовенство также противилось появившемуся у государства намерению утвердить православную церковь в Прибалтике. Один известный пастор жаловался на «очевидную зависимость гражданских властей от русских епископов» и порицал «угнетение лютеранской церкви» [Girgensohn 1881, p. 634]. Однако действия русских в отношении прибалтийских немцев были прямо противоположными. «Нетолерантность и фанатизм среди лютеран - это едва ли не хуже, чем они же среди католиков», - отмечалось в дневнике 1840-х годов одного из официальных лиц Министерства внутренних дел [Buchholtz 1883, p. 138].
По понятным причинам русское духовенство становилось более враждебным. Так, епископ Филарет в письме от 5 ноября 1856 г. обвинил немцев в кампании против него: «Не знаю, известно ли Вам мое положение. Правду сказать, что оно тяжело. Немцы стреляют в меня и пулями и картечью. Градом сыплется брань и не на словах только, но и на бумаге. Переход крестьян в православие для немцев невыносим. Они из себя выходят, домогаясь остановить его. А чтобы остановить его - первое средство к тому доказывать или, по крайней мере, кричать и в Риге, и в Петербурге, что епископ действует грязно. Вот и идет пальба страшная против грешного Филарета» [Preosviashchennyi Filaret… 1900, р. 908]. Филарет выражал особое недовольство по поводу местных властей, где преобладали прибалтийские лютеране: «Положение православных крестьян теперь стало еще бедственнее. Доселе здешние по крайней мере слышали вопль и стоны их. Теперь и того нет. Здешние ведут себя так: что пред министерством говорят одно, а здесь делают совсем другое; там кажутся действующими за православие, а здесь действующими против православия» (РГИА, ф. 797, оп. 15, д. 36456, л. 38-38 об.).