Однако лютеранство едва ли было единым целым. Одним из источников напряженности была борьба внутри пастората, противопоставившая старое поколение просвещенных рационалистов новой когорте консервативных неолютеран Смена поколений была обусловлена и внутренними причинами, например новыми теоло-гическими течениями, поставившими под сомнение господство просвещенного рационализма. Борьба происходила в пределах теологического факультета Дерптского университета (оплота ра-ционализма), на страницах сборников песнопений (ранее превозносивших разум и оттеснявших на задний план фигуру Христа) и Агенды (возвысившей проповедь над ритуалом и молитвой). Разъ-яснения относительно веры первоначально господствовали в только что основанном Дерптском университете, но устранение рационалистов после 1817 г. дало возможность набрать новый про-фессорский состав, чтобы обучить следующее поколение пасторов [Garve 1978, p. 34-36; Wittram R. 1952; Seesemann 1956]. Некоторые из них были набожными людьми, поощрявшими в отличие от «умеренных христиан» индивидуальные духовные поиски в сочетании с изучением Библии и клад-бищенскими религиозными праздниками [Garve 1978, p. 39; Schrenck 1933, p. 75-79]. Второй и, в ко-нечном счете, основной струей было неолютеранство («правоверные»), стремившееся восстановить «исконное лютеранство» -- предразъяснительную теологию, литургическую практику, пасторскую службу [Wittram R. 1952, p. 206; Talonen 2014]. Однако переход был медленным и сложным, пасторат расходился во мнениях относительно реформ Псалтыри и литургии, зачастую в нескольких поколе-ниях. На Лифляндском Синоде в 1834 г. меньшая часть пастората (16) выступила за замену Gesang-buch (сборника церковных гимнов), однако подавляющее большинство (50) категорически воспро-тивилось полному пересмотру текстов, другие же (12) полностью отрицали любые изменения (Zur Semisecularfeier... 1884; Schrenck 1933, p. 119-123). Пересмотр порядка церковной службы (и самой Агенды) начался в 1849 г., вызвав не менее противоречивые споры [Christiani.1861; H. Wittram 1998, p. 175-176]. Однако к середине столетия победило течение неолютеранства, придававшее осо-бое значение Библии, исповедальным текстам, церковным таинствам и церковной службе [Garve 1978, p. 68-81]..
Борьба касалась богослужений, проповедей, текстов церковных гимнов; в это время энергичные и подчас враждебно настроенные противники стремились изменить существующие религиозные обычаи, не подвергая сомнению значение церкви. Более угрожающим было возрождение гернгутеров. Они появились в 1730-х годах, заявляя о вере и благочестии как аскезе и живя по своим законам. Их движение, получившее большой размах, воспринятое крестьянским населением, было подавлено в 1743 г. и резко сократилось до менее чем 15 тыс. приверженцев. Оно восстановилось после того, как Александр I (сам испытавший влияние пиетистов) провозгласил в 1817 г. веротерпимость, ознаменовав таким образом начало гернгутер - ского «золотого века», когда количество приверженцев этой «секты» могло достигать 100 тыс. человек [Schrenck 1933, p. 56-61; Talonen 2001, p. 100; Hope 1998; Philipp 1974, p. 217-219; Garve 1978, p. 44-60]. Гернгутерские братства, отдавая латвийцам и эстонцам ведущую роль в управлении, имели определенную популярность среди них, кроме того, ими предлагалась заманчивая альтернатива чопорной, чрезмерно официозной лютеранской церкви. Несмотря на то что пасторы, как правило, были толерантны [Nerling 1956], неолютеране воспринимали гернгутеров как угрозу лютеранской «церковности» (Kirchlichkeit) и проводили активную кампанию против них [Schrenck 1933, p. 72-75, 82-83; Thimme 1938, p. 87-91; Garve 1978, p. 56-59].
Основной вызов прибалтийским лютеранским церквям был брошен, тем не менее, Российским государством и Православной церковью. Государство считало особый, привилегированный статус прибалтийских немцев крайне неоднозначным (если не эфемерным) и постепенно предпринимало меры по расширению контроля из центра, чтобы включить прибалтов в единую государственную систему. И данная интеграция распространялась также на лютеранскую церковь. После того как первые попытки Александра I натолкнулись на сопротивление [Amburger 1961, p. 65-66], Николай I в 1828 г. поручил подготовить новый административный указ, основанный на прусской модели, назначив советником епископа Георга Померанского [Staлl 1901; Stupperich 1959, p. 53-65; Kroeger 1956, р. 179-180; Schrenck 1933, р. 39-59; Kahle 2002, р. 123-132; Dalton 1887, p. 218-340]. Несмотря на прусскую модель, задача была русской: создать единую духовную организацию для всех исповедующих «иностранные веры». Спустя четыре года результатом явился церковный устав (Kirchengesetz) 1832 г. - регламент, в соответствии с которым в Санкт-Петербурге была создана Генерал-Консистория, а также была ослаблена автономия местных церквей (Landeskirchen). Немаловажно, что закон стремился не русифицировать, а уравнять, он не привносил православные нормы даже в область светских вопросов брака и развода. В связи с тем что православный закон накладывал жесткие ограничения на развод, в Лютеранский статут 1832 г. вошли либеральные прусские основы процесса развода, включая «harte und lebensgefдhrliche Behandlung», как и «andere empfindliche Krдnkungen» [Woltman 1847, p. 232; Freymann 1901, p. 24-25; Freeze 1990]. К статуту прилагалась также Агенда, детальное руководство по обязанностям пасторов в осуществлении порядка проведения церковной службы [Agende 1897; Christiani 1861; Wittram 1998, p. 175-176; Ьber die gegenwдrtigen цffentlichen Zustand… 1840]. Прибалтийские немцы, особенно пасторат, рьяно сопротивлялись подобному нарушению их автономии и привилегированного положения, но безуспешно [Kroeger 1956, p. 138]. Хотя немецкий пасторат и видел некоторые положительные аспекты церковного статута (в частности, это могла быть поддержка ежегодных Синодов, что давало пасторату возможность транслировать беспокоящие всех проблемы), он все же воспринял устав как посягательство на привилегированный статус прибалтийских лютеран [Garve 1978, p. 12-13]. Оппозиционное движение усилилось в 1857 г. с выходом в свет нового издания «Свода законов», где статус Landeskirchen был урезан до «зарубежной конфессии», подчиненной исключительно центральной власти и лояльной по отношению к ней [Woltmann 1847, p. 221; Thimme 1938, p. 92; Kroeger 1956, p. 177-178; Tuchtenhagen 1995, p. 15-186].
Более значительным стал вызов со стороны Русской православной церкви. До 1830-х годов Православная церковь была представлена в Прибалтике чуть более чем номинально (с малым числом церквей и прихожан), но к этому времени все изменилось. Ключевым моментом стало назначение в 1836 г. викарного епископа Риги, в результате чего сформировалось полуавтономное ответвление Псковской епархии. Несмотря на то что новое образование на первый взгляд должно было сосредоточиться на чаяниях «старых» верующих, нашедших убежище в Прибалтике, немецкие круги были настроены крайне недоверчиво, особенно когда церковь начала публиковать религиозные тексты на латвийском и эстонском языках (см., напр.: РГИА, ф. 797, оп. 11, д. 29039/а, л. 14). Сомнения усиливались вместе с государственными мерами по русификации административного аппарата и даже культуры в Прибалтике, и самым известным примером стал секретный правительственный меморандум, опубликованный в «Augsburger Allgemeine» в феврале 1839 г. [Pistohlkors 2005, p. 16-17; Buchholtz 1883, p. 23].
Это сомнение перешло в уверенность во время волны обращения крестьянского населения в православие в 1840-х годах [Kruus 1930; Stupperich 1939; Ryan 2008, 2007; Gavrilin 1999; Aleksii 1999; Freeze 2004, р. 309-314]. Первая волна обращений началась в 1841 г., однако прибалтийская немецкая администрация посчитала ее выражением крестьянского недовольства и потребовала безжалостной расправы. Министр внутренних дел счел подобные требования неправомерными и наставлял местные власти расследовать материальное положение крестьян. В крестьянских волнениях, которые наблюдались не только в Прибалтике, особенно после Указа Николая I «Об обязанных крестьянах» 1842 г., вселившего в крестьян надежду получить землю, прибалтийские немцы обвиняли клир Русской православной церкви, поскольку последний уже пообещал землю и расселение, и подобный обман привел к массовым обращениям в православие и массовому неповиновению. Это обвинение было расценено как проявление своекорыстия: перекладывание вины на православный клир и крестьянскую склонность к самообману и легковерию, отрицание того факта, что крестьяне испытывали лишения и имели законные жалобы на землевладельцев. Поэтому немецкие призывы были вполне однозначными: причиной беспорядков стало не крестьянское бедственное положение, а действия православной церкви - «Proselytenmacherei durch Bestechung und Ьberlistung» [Woltmann 1847, p. 230]. Следующий отчет местных властей был типичным: «Весь народ утверждал, что принять греко-российской веры никогда не желал, объявляя между тем, что приходили крестьяне в Ригу к православному духовенству с прошениями о переселении их в теплый край, на что будто бы духовенство, а некоторым даже и сам епископ, объясняли различным образом будущее улучшение их быта» [Auling, ed. 1982, p. 37]. Так как викарный епископ Иринарх (Попов) передал крестьянские жалобы в Санкт-Петербург, местный генерал-губернатор разместил караул вокруг своей резиденции и строго запретил Иринарху принимать крестьян - даже если они желают обратиться в иную веру, не предъявляя никаких социальных и экономических жалоб. Епископ Иринарх категорически отрицал свои распоряжения, защищая свои действия перед обер-прокурором: «В ответ на сие требование я дал знать Г. Рижскому военному и Генерал-Губернатору, что в доме моем никто никаких записей крестьянам на переселение не делает, что отказаться от принятия крестьян без особенного на то разрешения моего начальства, я не могу, ибо это значило бы отказаться от одной из главных обязанностей, возлагаемых на меня моим саном и местом» (РГИА, ф. 796, оп. 205, д. 191, л. 8-12 об.). По мнению Иринарха, «движения сначала имели характер гражданский, но потом мало-помалу приняли характер религиозный». В результате даже если вероисповедание и не спровоцировало смуту, то перевело ее на принципиально новый уровень.
Сам же епископ Иринарх стал главной мишенью обвинений в том, что он непосредственно способствовал недовольству крестьянства Расследование дела Иринарха находится в «секретном отделе» Синодального архива (Рос-сийский государственный исторический архив (РГИА), ф. 796, оп. 205, д. 191, л. 1-435). Его переезд явился центральным вопросом последующей документации и споров о событиях 1841 г. [Dvizhenie 1865; Buchholtz 1883, p. 43-53].. Отвечая на правительственные отчеты, обер-прокурор сообщал Синоду, что гражданские власти усмирили беспорядки (спровоцированные слухами о возможном перемещении в другие районы страны), однако Иринарх вновь обострил положение дел: «Но вскоре вновь возникло и усилилось от внушаемой им надежды, что можно достигнуть переселения переходом в православную веру, и от того, что Рижский преосвященный допустил их в дом свой и принимал от них прошения в сем смысле» (РГИА, ф. 796, оп. 205, д. 191, л. 1-2). Учитывая серьезность данных утверждений, власти в Санкт - Петербурге начали широкомасштабное расследование по делу Иринарха и исключили его из епископата. В письменном допросе Иринарх категорически отвергал обвинения: «Никогда никому из крестьян я не говорил, что сему будет отдана помещичья земля, если он переменит веры, и надобно быть в высшей степени невеждою или недобросовестным, чтобы говорить таким языком». Иринарх отрицал, что крестьянское движение имело характер бунта, и подчеркивал, что жестокие репрессии местных властей начались лишь когда крестьяне выразили желание обратиться в православие: «Гражданское начальство начало поступать с крестьянами как с нарушителями порядка тогда только, когда узнало, что они подают прошения о присоединении их к православию. Это производило во мне сильное подозрение и заставило думать, что лютеранское начальство преследует крестьян за то, что они хотят оставить лютеранство и принять православие» (РГИА, ф. 796, оп. 205, д. 191, л. 190-199). Тем не менее Синод под давлением правительства, особенно А.Х. Бенкендорфа, прибалтийского немца и главы III Отделения, лишил Иринарха викарного архиерейства, постановив, что он «поступал неправильно и неосторожно». Но Синод отклонил заявление генерал-губернатора М.И. Палена о том, что Иринарх сыграл роль в разжигании крестьянских беспорядков (РГИА, ф. 796, оп. 205, д. 191, л. 234-235), а впоследствии, в 1845 г., епископ получил новые назначения и даже чин архиепископа.
Хотя Иринарх пострадал, данные события убедили власти, что крестьяне действительно имели законные жалобы на помещиков и что «эмансипация» 18161819 гг. (отмена крепостного права в Прибалтике) привела к нужде латвийских и эстонских крестьян. Лишь генерал-губернатор М.И. Пален стремился обвинить православное духовенство и преуменьшить экономические жалобы, при этом даже представители немецкой власти в регионе признавали, что крестьяне имели веские причины для жалоб: «Вот причины, довершившие расстройство лифляндского земледельца; он ни к чему не привязан, землю и дом господин у него отнимает когда хочет, работа тягостная; ничто не упрочивается в пользу крестьянина и нет никакой будущности для детей его, он на все готов решиться, дабы переменить его нестерпимый быт» [ЛиНид, её. 1982, р. 36]. Отчеты российских военнослужащих, направляемых для подавления беспорядков, подтверждали массовое недовольство, несмотря на угрозу безжалостных наказаний: «На лицах крестьян невозможно было не заметить неудовольствие и на многих из них даже досаду при требовании от них повиновения помещикам» [ЛиНид, её. 1982, р. 35-39]. Министр внутренних дел Л.А. Перовский резко раскритиковал попытку Палена нивелировать экономические причины крестьянского недовольства: «Я имею частные сведения, что чувство стесненного положения лифляндских крестьян и неудовольствия их против помещиков едва ли не всеобщие. Они глубоко укоренены в умах поселян, так что необходимость требует действовать положительно, не относя всех сих беспорядков к посторонним причинам. Судя по настоящему расположению умов, можно не без основания опасаться, что с открытием весны многие крестьянские общества явно будут уклоняться от своих обязанностей, а легко быть может, что некоторые из них откажутся от полевых работ». Министр внутренних дел и в дальнейшем инструктировал Палена «обратить особенное внимание на бедность крестьян» [Бу1гЬеше ЫуБЬеь. 1865, р. 127]. Таким образом, прибалтийские элиты могли бы одержать победу в столкновении с церковными иерархами, но в таком случае они подорвали бы доверие к себе у вышестоящих чиновников столицы.
События 1841 г. также показали, что крестьянское недовольство своими лютеранскими пасторами к тому времени значительно усилилось. Даже немецкие власти, подчеркивавшие нерелигиозные мотивы обращений, допускали, что верующие низшего сословия стали почитать пасторат гораздо меньше: «К тому следует еще сделать весьма важное замечание насчет приходских пасторов, поучения коих, по-видимому, уже не имеют на народ той силы, коею они в прежние времена пользовались. При свидании с многими из лучших пасторов неоднократно мы могли убедиться в совершенном по сему предмету их отчаянии» [Auling, ed. 1982, p. 36]. Православные источники подчеркивали то же. Так, Иринарх заявлял, что массовые обращения были непосредственно связаны с неудачей лютеранских пасторов, которые были более преданы своим привилегиям, нежели духовным чаяниям своей паствы (РГИА, ф. 205, д. 191, л. 8-12 об.).
Негативная оценка своих пасторов поощряла крестьян обращаться к православному духовенству за помощью и защитой. Российское духовенство действительно тяготело к защите своих «духовных детей» от их имени. Несмотря на то что прибалтийская знать приписывала воззвания православных священников их «хитрости» и обещаниям наживы, такое утверждение противоречило общеизвестному факту: православное духовенство в Прибалтике, как и во всей империи, обнаруживало искреннюю симпатию по отношению к угнетенным и решительно выступало за социальную справедливость. Иринарх писал: «Сначала я принял в них [движениях крестьян] участие почти из одного сострадания к несчастному положению, в котором находятся крестьяне… в котором заключается главная причина их движений». Иринарх не подбирал слова, порицая плачевное положение крестьян, «изнуренных работами, не имеющих довольно средств к пропитанию». И если гражданские власти не запрещали духовенству ходатайствовать за холопов (даже писать петиции от их имени), то клир выказывал сочувствие угнетенным, особенно когда эксплуатация начала принимать религиозную окраску [Freeze 1989]. Современный поворот в западной теологии (в новом христианстве, подчеркивавшем «мирскую» роль церкви) уже начал влиять на российское духовенство, следовавшее европейской религиозной мысли и ранее, и сейчас [Freeze 1985, 1988]. Было бы неверно игнорировать и преуменьшать социальные обязательства духовенства, что стало особенно значимо в последние десятилетия XIX в. [Freeze 1999, 2013].
Подобное восприятие социальной справедливости отчетливо отразилось в жестоких репрессиях в отношении крестьян, имевших целью не только наказание, но и запугивание [Sbornik… 1882, vol. 4, p. 571]. Методы, использовавшиеся против крестьянства, лишь усиливали сочувствие к ним духовенства. Так, Ири - нарх с горечью отмечал жестокие наказания и утверждал, что такие «чрезмерно строгие меры» лишь ухудшили ситуацию и «истощили терпение крестьян, принудили их укрываться или защищаться от побоев» (РГИА, ф. 796, оп. 205, д. 191, л. 8, 197 об. - 198). Использование властями «профилактического террора» было очевидным, например, в действиях немецкого судьи (Landrichter): виновный крестьянин должен был быть наказан 250 ударами розг при всем народе перед строем солдат, а после отправлен на два месяца в Ригу в исправительный дом [Auling, ed. 1982, p. 93]. Жестокая судьба ждала и некоторых других крестьян, «которые в деле уличены, и как предстрекатели и соучастники сего злого дела признались, через строй из 500 солдат пущены на том месте, на коем через сопротивление зло сотворили, а потом в рекруты от своей волости отданы, а ежели для службы они непригодны, то в Сибирь либо необитаемые земли отправлены должны быть» [Auling ed. 1982, p. 122]. Такие демонстративные репрессии, наряду с волной декретов и угроз, способствовали сокращению беспорядков и переходу в православное исповедание.