Религиозная политика Российской империи в Прибалтике
Гр. Фриз
Аннотация
секуляризация религия прибалтийский вероисповедание
Упадок идеи секуляризации обусловил переоценку в европейской историографии роли религии в Европе XIX в., однако на сегодняшний день в историографии истории Российской империи такая переоценка теоретически и эмпирически выражена недостаточно. Вероисповедание, без сомнения, было чрезвычайно важным фактором в таком многоконфессиональном государстве, как Российская империя. И нигде в ее пределах конфессиональный вопрос не был более всеохватным, более острым, чем в Прибалтике - некогда оплоте независимого немецкого лютеранства, а с 1830-х годов - мишени для самого Российского государства и Православной церкви. Данное исследование дает основание предполагать, что религия была основной проблемой в этой неассимилированной пограничной области, все более тяготеющей к интеграции в рамках централизованного государства, и что Российское государство предоставляло значительную, но не постоянную помощь Русской православной церкви; данная религиозная политика служила не интеграции, а отчуждению как лютеран, так и православных; наконец, прибалтийский конфессиональный конфликт, проникая в новый транснациональный век глобализации, глубоко затрагивал международный статус России и ее внешнюю политику. Библиогр. 124 назв.
Ключевые слова: десекуляризация, история России, Русская православная церковь, лютеране, Прибалтика.
Abstract
Gr. Freeze
Religious policy of the Russian empire in the baltIcs
The delimitation (if not demise) of the secularization thesis has caused European historiography to reassess the role of religion in nineteenth-century Europe. However, this recalibration has thus far made little theoretical or empirical progress in the historiography of the Russian Empire. Confession was no doubt a particularly powerful factor in a multi-confessional state such as the Russian Empire. And within that empire nowhere was the confessional issue more complex, more conflicted than the Baltic provinces - once a bastion of autonomous German Lutheranism but, from the 1830s, the target of a growing challenge from the Russian state and the Orthodox Church. This study suggests that religion was a major issue in this unassimilated borderland (increasingly subject to integration into a centralized state); that the Russian state attached significant (but qualified and variable) support for the Russian Orthodox Church; that this religious policy served not to integrate but to alienate (both the Lutherans and the Orthodox); and that the Baltic confessional conflict, as it transpired in a new transnational age of globalization, profoundly impacted Russia's international status and foreign policy. Refs 124.
Keywords: desecularizing, Russian history, Russian Orthodox Church, Lutherans, Baltics.
Основная часть
Вопреки традиционной характеристике XIX в. как «столетия секуляризации», наступившая эпоха была временем, когда религия по-прежнему преобладала над массовой культурой и заметно формировала государственную политику. Предшествовавшие ей десятилетия конфессиональной борьбы и конкуренции способствовали политизации религии, выработке особой государственной политики по отношению к ней, идентификации «чужого» (следовательно, не только антисемитизму, но и антикатолицизму, антипротестантизму и антиклерикализму) и обогащению национальной идентичности критическим «божественным» измерением. Ряд историков обоснованно тяготеет к тому, чтобы нарекать эту эпоху «веком второй конфессионализации», важным следствием «первой конфессионализации» эпохи Реформации [Blaschke 2006; Blaschke 2000]1, поскольку «вторая конфессионализация» вырастала из политизации религии и религиозной политики, поднимала вопросы многоконфессиональности и свободы совести, способствовала существенному увеличению значения (в качестве посредника и индикатора) церковных институтов, будь то вопросы их воцерковления или расцерковления. Действительно, некоторые исследователи отдавали должное «второй конфессионализации» как намного более фундаментальной и широко распространенной, чем первая: сложившись в эпоху глобализации (с беспрецедентным уровнем ресурсного, культурного и политического трансфера), «вторая конфессионализация» включала в себя важные изменения в вопросе взаимодействия государств и привела к появлению политики и принципов, положивших начало международному дискурсу и повлиявших на международные отношения. Одним словом, в то время как некоторые силы секуляризации сохранились [Pollack 2011; Pollack 2015], происходили изменения, обусловленные мощной повсеместной межнациональной конфессионализацией.
Конфессионализация была важной движущей силой также и в Российской империи [Dolbilov 2010; Staliunas 2007; Werth 2014], однако пошла своим уникальным путем. В отличие от Западной и Центральной Европы, где постреформационные страны были преимущественно дуоконфессиональными, Российская империя была многоконфессиональной, что подразумевало бесконечно более сложную и взрывоопасную совокупность этноконфессиональных групп населения. Действительно, конфессии, тесно связанные с этнической принадлежностью, стали гораздо более значительными в последние десятилетия, отчасти из-за зарубежных диаспор и межнациональных моделей, отчасти из-за российской государственной политики (стремившейся «решить» проблему, но лишь обострившей ее). К началу ХХ в. империя становилась, используя этноконфессиональную терминологию, «децен - трированной»: этнический центр Великой России сократился до менее чем половины населения, последователи образовавшейся конфессии Русского православия сократились до двух третей [Kabuzan 2008] Хотя «второй век конфессионализации» имел границы и критиковался [Steinhoff 2004; Schulze Wessel 2001], тем не менее он был отмечен важным вкладом в «религиозный переворот», который позволял бы подчеркивать, если не абсолютизировать, роль конфессионализации в XIX в. Реальное число вставляло менее 69 %, указанных в переписи населения за 1897 г., если учи-тывать заинтересованность неправославных групп в занижении сведений, особенно до принятия закона о свободе совести (17 апреля 1905 г.).. Вопреки традиционным мифам о «секуляризации» в империи конфессиональная принадлежность была чрезвычайно важна, и не только потому, что неверующие были в меньшинстве, но также и потому, что каждая конфессия контролировала важные институты, в частности брака и развода [Freeze 1990]. В связи с этим религия играла решающую роль в идентификации. В отчете одного из балтийских жандармов, представленном в III Отделение в июне 1848 г., подчеркивалось: «…Религия есть крепчайшая связь народа, никогда крестьянин не назовет соотечественником человека, не идущего в одну с ним церковь» [Gavrilin 1999, р. 125]. Принимая во внимание грандиозную территориальную экспансию империи, искусственность ее социальной структуры и недостаток людских и материальных ресурсов, государству не оставалось ничего иного, кроме как объединить конфессии, тем более что у него не было достаточного потенциала, чтобы принять на себя их роль и обязанности. Результатом явилось длительные напряженные усилия в стремлении достичь этой цели на фоне реальной конфессиональной ситуации: государство стремилось расширить влияние и контроль, однако встретило яростное сопротивление отдельных конфессий, в итоге постепенно, особенно с середины XIX в., уже начинало примиряться с реальностью того, что ассимиляция иллюзорна и противоречива и что в государственных интересах следует приспособиться к этой реальности.
Данный процесс был особенно интенсивным и неоднозначным в трех прибалтийских регионах - Курляндии, Лифляндии и Эстляндии, находившихся под властью этнической немецкой знати и лютеранской церкви еще до их присоединения в XVIII в. Петр Великий и его первые преемники признавали традиционные привилегии и права прибалтийской немецкой знати и лютеран, стремясь таким образом укрепить власть и предотвратить сопротивление. Поэтому независимые лютеранские церкви в каждой провинции (Landeskirchen) были автономны и пользовались привилегиями: все они имели немецкий пасторат, защищавший верующих, в подавляющем большинстве состоявших из исконных латышей и эстонцев. Таким образом, конфессиональный спор в Прибалтике изначально инициировался изнутри (неортодоксальными ветвями протестантизма), а не извне (католиками или православными). Данная ситуация начала меняться в 1830-х годах, вначале - с принятием «Лютеранского устава» в 1832 г., а затем в связи с все нараставшим вмешательством во внутреннюю жизнь прибалтийских территорий Российского государства и Русской православной церкви. Поворотным моментом стало массовое обращение местного населения в православие в 1840-х годах, создавшее небольшое, но значимое православное меньшинство, претендовавшее на защиту и всяческую поддержку церкви. Это послужило толчком к конфессиональному конфликту, длившемуся десятилетия, внесшему значительное напряжение в более обостренную борьбу между немецким «партикуляризмом», выражавшимся в наличии особых прав и институтов, и центральной российской властью. В значительной степени «прибалтийский немецкий вопрос», этнический и конфессиональный, также явился важным объектом критики со стороны общественного дискурса, не только внутригосударственного, но межнационального. Щекотливость вопроса не исчезла и с концом империи в 1917 г. Обширная историография часто отражает этнические и конфессиональные интересы, даже в современных трудах [Brьggermann 2004, рр. 220-223; Brьggermann, Woodworth 2012]. В данном исследовании преимущественное внимание уделено конфронтации в прибалтийских странах, пересмотру движущих сил и тактик противников с учетом более многообразных обстоятельств и следствий государственной церковной политики. Автор полагает, что религия была главным вопросом на этой неассимилированной пограничной территории и что государство предоставляло значительную, однако ограниченную поддержку православным интересам, религиозная политика была призвана не объединить, но отдалить и лютеран, и православных и что весь конфликт в межнациональный век глобализации значительно повлиял на российский международный статус и зарубежную политику.
От гегемонии к принятию православного вероисповедания
Когда государство в эпоху Петра I впервые овладело Прибалтикой, оно формально признало ее статус-кво, учитывая гегемонию немецкой знати и Лютеранской церкви (формально - Лютерано-протестантской церкви. Для Лютеранской церкви оставался действующим Шведский церковный статут 1686 г., и в связи с этим сохранялись прерогативы и порядки автономных лютеранских церквей трех прибалтийских провинций. Эти церкви имели фактическую монополию: помимо мизерного числа принадлежавших к иным конфессиям (преимущественно отступников - набожных гернгутеров), все население - немецкое, латвийское, эстонское - принадлежало лютеранским церквям.
Паства была многонациональной в отличие от клира: пастырство состояло из этнических немцев, половина которых эмигрировала из немецких земель, остальные приехали для получения обязательного теологического образования [Hoffmann 1939, р. 9]. Отражая религиозную направленность немецкого Просвещения, постулировавшего единство разума и религии, лютеранский клир относил себя к «рационалистам» и подчеркивал верховенство разума над догматом и ритуалом в Псалтыри, богослужениях и обучении [Schrenck 1933, p. 24-33]. Хотя Дерптский университет, восстановленный прибалтийским рыцарством в качестве Немецкого университета в 1802 г., предоставлял университетам различных немецких губерний альтернативу, изначально он действительно являлся оплотом Просвещения. Этот просвещенный либерализм способствовал не только рациональному восприятию общественных проблем, но и преобразованиям: некоторые пасторы активно поддерживали отмену рабства и другие современные формы социальных отношений [Garve 1978, p. 19] Беспокойство о социальном обеспечении паствы не завершилось с приходом просвещенно-го либерального «рационализма»: следующее поколение пасторов продолжало играть главную роль в создании сиротских приютов, прибежищ для инвалидов, богаделен [Wittram 1995, p. 239-241].. Так, Карл Готлиб Зонтаг, влиятельный и просвещенный пастор, осуждал своих менее социально активных коллег, жалуясь, что «интересы священников слишком узки и слишком тесно связаны с интересами знати» [Zelce 1998, p. 420]. Лютеранские пасторы содействовали массовому образованию, надзирали за государственными школами (Volksschulen), навещали детей, получавших домашнее образование, а также создали первый центр для обучения латвийских учителей [Thimme 1938, p. 39-48; Naber 1996]. Принимая во внимание размер среднего прихода (втрое больше, чем православный приход), пастор, с его многообразными основными и дополнительными обязанностями, имел огромную нагрузку и вместе с тем короткий срок для спасения душ отдельных прихожан [Garve 1978, p. 23-26].
Немецкий пасторат обнаруживал также стойкий интерес к культуре и языку своей эстонской или латвийской паствы. Реформация, придавая особое значение
Библии и, следовательно, образованности, повлияла на самые ранние переводы и публикацию Библии на разговорном языке, что привело к первым публикациям катехизиса и со временем к появлению латвийской Библии в 1685-1689 гг. и эстонской Библии в 1739 г. [Jьrjo 1995, p. 411-412; Kaskla 1993, p. 228; Kyra 1996]. Для сравнения, в России полный перевод Библии на русский язык впервые появился в 1876 г. (четыре года спустя после перевода на русский «Капитала» Карла Маркса). Первый импульс религиозной Реформации получил развитие в эпоху Просвещения и зарождавшегося века романтизма - главным образом благодаря работе И. Герде - ра, выпустившего в 1787 г. сборник фольклорной музыки, включая восемь эстонских песен. Ряд немецких пасторов, таких как Р.И. Винклер, Э. Абренс, Ф.Ф. Майер, А.Ф. Кнюпффер, стали первыми учеными в области латвийского и эстонского языков, издававшими грамматики, словари и периодику [Paucker 1849, p. 65, 118-119, 152, 186-189]. Что особенно важно, немецкие пасторы сыграли главную роль в создании культурных и литературных организаций, таких как Рижское литературнопрактическое общество (Rigaer Literдrisch-praktische Bьrgerverbindung), появившееся в 1802 г., или Курляндское общество литературы и искусства (Kurlдndische Gesellschaft fьr Literatur und Kunst), основанное в 1815 г. [Zelce 1998, p. 423-424; Wittram H. 1995, p. 239-240; Klot-Heydenfeldt, 2000, p. 91-124]. Аграрные реформы 1816-1819 гг. не привели к освобождению, но действительно усилили попытки немецкого пастората поднять уровень культуры и морали латвийцев и эстонцев, от чего теперь в гораздо большей степени зависели их поддержка и выживание Учитывая покровительственное отношение немецкой знати к бедноте (именовавшейся “Undeutschen” [ненемцы] and “Nationalen” [националы]), неудивительно, что по крайней мере не-которые пасторы были настроены менее сочувственно к развитию самобытных латвийской и эстон-ской культур. Также не все пасторы с трепетом воспринимали самобытный язык и культуру. На-пример, в 1819 г. один пастор недвусмысленно призвал своих коллег признать онемечивание, иначе говоря, распространять немецкую -- не латвийскую или эстонскую -- культуру среди паствы [Zelce 1998, p. 424; Garve 1978, p. 28-33; Vigrab 1916, p. 84; Walter 1891, p. 86-87].. В то время как пасторы в целом поддерживали местную культуру, они все же крайне мало контактировали с немецкой знатью и были далеки от нее - в религии, образовании, образе жизни и экономических интересах. Часто выявлявшиеся противоречия с жизнью паствы даже закрепились в языке - в уничижительном прозвище «церковный господин» («Kirchenherr»), как называли пасторов латвийские и эстонские крестьяне [Sbornik… 1880, vol. 3, p. 484-487; Wittram R. 1949, p. 152]. Но в целом до кризиса 1840-х годов пастор оказывал значительное влияние на местную политику и пользовался уважением прихожан.