«Нравственные качества Чернушкина отпечатывались на лице его: ясно, что этиузенькие бледные губы, приплюснутое и как бы скомканное лицо, покрытое веснушками, рыжие, жесткие волосы, взбитые на левом виске- ясно, что это все не могло принадлежать доброму человеку; но во всем этом проглядывала какая-то наглая самоуверенность, которая не столько светилась в его кротовых глазах, смотревших как-то вбок, сколько обозначалась в общем выражении его физиономии. Наружность его так поражала своей ядовитостью, что, основываясь на ней, только один редактор пригласил его писать критику в своем журнале; редактор особенно даже рассчитывал на то, что Чернушкин страдал болью в печени и подвержен был желчным припадкам; но расчеты редактора оказались неосновательными; после первого же опыта Чернушкин обнаружился совершенно бездарным, и ему отказали наотрез; этим и кончилось его поприще; из журнального мира он вынес только название «господина, пахнущего пережженым ромом» - и это совершенно несправедливо, потому что, по бедности своей, Чернушкин ничего не пил, кроме воды». Дружинин А.В. Школа гостеприимства // Библиотека для чтения. 1855. №9. С.339.
Отсылка к журналистской деятельности Чернышевского появляется и в другом фрагменте «Школы гостеприимства», соседствуя с характеристикой его взглядов на творчество и литературный процесс:
«За столом он <Чернушкин> рассказал … два-три анекдотца из журнального мира; в этих анекдотах Чернушкин ясно высказал свое презрение к литературе вообще и литераторам в особенности, припомнив тут же (мысленно разумеется) кой-какие щелчки, полученные им в свое время от разных литераторов, он объявил наотрез, что не признает ни одного из них, потому что ни в одном не нашел серьезных дельных заложений; пораженный отсутствием этих заложений в литераторах, он написал статью «О необходимости серьезных заложений в беллетристических писателях»; но литераторы, по легкости ума своего, ничего не поняли, и вместо пользы, статья принесла то результат, что литераторы стали его бояться и даже бледнеть в его присутствии; стоило только показаться ему куда-нибудь, где находились литераторы, они мгновенно от него убегали. … О литературе собственно выразился он еще презрительнее; Чернушкин, которому следовало бы называться Рыжуткиным, … сравнив очень остроумно литературу с чашкою кофе после обеда». Там же, С. 345.
Во «Взбаламученном море» презрительное отношение Проскриптского к литераторам показывается в диалоге - обсуждении конкретной личности:
«--Грановский душа-человек, душа! -- подтвердил Венявин.
-- Старая чувствительная девка! -- сказал Проскриптский». Писемский А.Ф. Указ.соч. Т.9. С.131.
Еще одним принципиальным качеством в описании Чернушкина является его страсть к бесплатному жилью и обедам; Писемский не наделяет этими качествами Проскриптского. Более того, Чернышевский в письме А.А. Суворову от 30 ноября 1862 года вспоминает о «Школе гостеприимства» и опровергает приписанные ему негативные характеристики:
«…я в ней выведен под именем Черневского (в тексте-- Чернушкин), которому даны мои ухватки и ужимки, мои поговорки, мой голос, все; это лицо, -- т.е. я, -- выставлено гастрономом и кутилой, напрашивающимся на чужие богатые обеды. Я не напрашиваюсь на изящные обеды уже и по одному тому, что встаю из-за них голодным: я не ем почти ни одного блюда французской кухни; а вина не люблю просто потому, что не люблю». Чернышевский Н.Г. Письма 1843--1876 годов // Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 14. М., 1949. С. 462.
Однако параллели можно провести также между «Взбаламученным морем» и нефикциональными текстами о Чернышевском, появившимися до публикации романа. Например, характеристика Проскриптского похожа на дневниковую запись Дружинина. В обоих текстах акцентируется внимание на походке персонажей, очках, голосе, а также в презрении к критику: «Критик, пахнущий клопами. Злоба. Походка. Золотые очки. Пищание. Презрение ко всему. Зол, да не силен». Дружинин А.В. Повести. Дневник. М., 1987. С. 389. Несмотря на схожесть портретной характеристики, Писемский не оценивает степень «сильности» персонажа:
«На эти слова его, в комнату, как бы походкой гиены, вошел сутуловатый студент, с несколько старческим лицом и в очках. Кивнув слегка нашим приятелям головой, он пришел и сел у другого столика.
-- Дай мне "Отечественные записки"! -- проговорил он пискливым голосом».Писемский А.Ф. Указ.соч. Т.9. С.134.
В письмах Анненкова за 17 сентября 1860 года и Тургенева за 1855 год, помимо названных особенностей, появляется еще одна черта, которой нет в романе - наглость, нахальство:
«Громадное невежество Краевского может идти только в параллель с громадным нахальствомЧернышевского, удивившим даже приверженцев его. … Чертя эти строки, я принужден был остановиться, потому что захохотал, вспомнивголосок Чернышевского, который сделался еще тонее, свистящее и униженнее»Анненков П. В. Письма к И. С. Тургеневу. Кн. 1. 1852-1874. СПб., 2005. С. 85..
«… а Чернышевского за его книгу - надо бы публично заклеймить позором. Это мерзость и наглость неслыханная». Анненков П. В. Письма к И. С. Тургеневу. Кн. 1. 1852-1874. СПб., 2005. С. 38.
Также в письме Анненкова за 1857 год встречается мысль о том, что Чернышевский «…нелепостями играет очень ловко. Защитил бесполезность науки и ничтожество искусства в Университете»Там же, С.42..Похоже характеризуют Проскриптского во «Взбаламученном море»:
«-- Нет, он человек не дурной, -- продолжал Варегин, нахмуривая свой большой лоб: - но, разумеется, как и вся их порода, на логические выводы мастер, а уж правды в основании не спрашивай... Мистификаторы по самой натуре своей: с пятнадцатого столетия этим занимаются». Писемский А.Ф. Указ.соч. Т.9. С. 136.
Мысль же Григорьева в письме 1859 года «мало мирится» с уже упоминаемым выше «слепым и отвергающим все артистическое социализмом Чернышевского». Григорьев А.А. Письма. М., 1999. С. 153.И иллюстрацию этого отвержения можно найти в тексте романа рядом с «игрой нелепостями»:
«-- В грацию уже не верит! -- сказал Бакланов, показывая Варегину головой на Проскриптского.
Во вздор верит, а в то, что перед глазами -- нет! --отвечал Варегин, спокойно усаживаясь на стул.
-- Что такое верит? Я не знаю, что такое значитверить;или,всамом деле, вераестьуповаемыхвещейизвещение,невидимыхвещейобличение! хи-хи-хи!
-- Мы говорим про веру в мысль, в истину, -- подхватил Бакланов.
-- А что такое мысль, истина? Чтосегодняистина,завтраможетбыть пустая фраза. Ведь считали же люди землю плоскостью!
-- Стало быть, и Коперник врет? -- спросил уж Варегин.
-- Вероятно!
-- Но как же пророчествуют по астрономическим вычислениям?
-- Случайность!»Писемский А.Ф. Указ.соч. Т.9. С. 128.
В большинстве примеров детали описания параллельны указанным в источниках, однако есть несколько характеристик, присущих только Проскриптскому. Например, в романе Писемского у Проскриптского уже есть поклонники, которые ему подражают: «Не слушал только Проскриптский, сидевший уткнув глаза в книгу, и двое его почитателей, которые, вероятно, из подражания ему, вели между собою довольно громкий разговор» Там же, С.129.; «Около Проскриптского поместились двое его поклонников, один -- молоденький студент с впалыми глазами, а другой -- какой-то чрезвычайно длинноволосый, нечесаный и беспрестанно заглядывающий в глаза своему патрону» Там же, С.132..
Эти описания появляются во второй части романа; в пятой же поклонников становится больше, и они объединены общим названием - «новые люди»:
«-- А ты у кого был? -- прибавила она.
-- У Проскриптского! -- отвечал Бакланов недовольным голосом.
-- Ну, и что же там?
-- Так, чорт знает что: три каких-то небольших комнатки, и в них по крайней мере до пятидесяти человек, и все это, изволите видеть, новые, передовые люди...
И Бакланов с грустью развел руками.
«-- В мою молодость, когда я был здесь, -- продолжал он: -- Петербург был чиновник, низкопоклонник, торгаш, составитель карьеры, все, что ты хочешь, но все-таки это было взрослые люди, которые имели перед собой и несовсем, может быть, чистые, но очень ясные и определенные цели, а тут какие-то мальчишки, с бессмысленными ребяческими стремлениями. Весь город обратился в мальчишек...
-- Но где же весь город? -- возразила Софи.
-- Разумеется, не по числу, но все-таки на них смотрят, в них видят что-то такое... думают наконец, что это сила»Писемский А.Ф. Указ.соч. Т.10. С. 96..
Главный герой, хоть и называет их представителями «новых людей», хоть и не признает в них «силу», увиденную обществом, и скептически относится к их идеям. Замечателен и тот факт, что Проскриптский в романе изображается в окружении студентов университета, а не критиков и литераторов, как, например, в «Школе гостеприимства». Сочетание «силы» и наличие почитателей отсылает к образу Базарова.
Немаловажно и то, что в образе Проскриптского подчеркиваются не только отрицательные характеристики. Например, один из персонажей романа, Варегин, после ухода Проскриптского обсуждает его, и, хоть и говорит о гадкости и злости персонажа, но после признается, «потупляя свои умные глаза», что «все-таки это хоть какая-нибудь да сила, а не распущенность»Писемский А.Ф. Указ.соч. Т.9. С. 162.. В романе нам представляется сочетание злости и силы, в отличие от, например, дневниковой записи Дружинина, где Чернышевский «зол, да не силен»Дружинин А.В. Повести. Дневник. М., 1987. С. 389..
Даже в уста Бакланова, который отрицательно относится к Проскриптскому, Писемский вкладывает положительную характеристику героя, подкрепленную акцентом на его социальный статус: «Он идет, куда следует; знает до пяти языков; пропасть научных сведений имеет, а отчего? Оттого, что семинарист: его и дома, может-быть, и в ихней там семинарии в дугу гнули, характер по крайней мере в человеке выработали и трудиться приучили»Писемский А.Ф. Указ.соч. Т.9. С.135..
Несмотря на это можно сказать, что образ Проскриптского списан с Чернышевского, между ними есть некоторые различия. В первую очередь бросается в глаза смена места обучения: Чернышевский окончил курс в Санкт-Петербургском университете, Проскриптский - в Московском. Возможно, так Писемский старается отвести внимание от сложной обстановки, связанной с закрытием Санкт-Петербургского университета, и избежать явного политического подтекста. Во-вторых, бросается в глаза некоторый анахронизм: Проскриптский в романе в 1848 году - уже кандидат, Чернышевский же окончил университетский курс несколькими годами позже. В романе создается впечатление, что Проскриптский несколько состарен, изображен в окружении студентов в сороковые годы в университете. Так, получается, что классическое противопоставление «отцов и детей», которое находили критики в романе, не совсем реализуется: Писемский сознательно уводит Проскриптского в другой университет, в другое время, ставит его в контекст студентов, а не литераторов, чтобы показать, что конфликт между главным героем и Проскриптским - это не конфликт представителей двух поколений, а скорее конфликт между двумя персонажами разного социального положения.
Это подтверждает и тот фрагмент, когда Проскриптский называет Бакланова барчонком, а Бакланов его -- кутейником Там же, С. 148., в котором акцентируется внимание на скорее сословных различиях между персонажами, нежели поколенческих.
Тем не менее, в романе все-таки появляются представители шестидесятников. К ним можно отнести, например, поклонников Проскриптского, которых Бакланов называет «новыми, передовыми людьми». К молодежи шестидесятых годов можно причислить и других персонажей романа, например, Валерьяна Сабакеева, который описан исключительно положительно. Это оценил Писарев, назвав Сабакеева «самым чистым и светлым характером во “Взбаламученном море”». Писарев Д.И Наши усыпители // Писарев Д.И. Полное собрание сочинений и писем: В 12 т. Т. 9. М., 2005. С.374-381. Поколение шестидесятых годов представлено либо положительно (в случае Сабакеева), либо довольно нейтрально и скупо, поэтому нельзя говорить о полноценном конфликте между представителями сороковых и шестидесятых годов в романе.
Изображая разночинца Проскриптского, Писемский «отрывает» его от шестидесятых годов, а также пытается избежать однозначной положительной или отрицательной оценки и изобразить Проскриптского вне этих рамок. Делая это, он действительно следует заветам Зарина и его плану демифологизации Добролюбова: Проскриптский показан не как «монумент», икона, а как обычный человек, не без положительных качеств. Тем не менее, те черты, которые приписаны Проскриптскому, спустя годы будут появляться в мемуарах, посвященных Чернышевскому. Причем обнаруживаются не только те приметы, которые «поддержал» роман Писемского (пискливый голос, близорукость, сутуловатостьНиколай Гаврилович Чернышевский, его жизнь в Саратове (Рассказы саратовцев в записи Ф. В. Духовникова) // Н.Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. М., 1982. С. 27-102.), но и те, которые он впервые ввел, например хихиканьеСтахевич С.Г. Среди политических преступников // Н.Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. М., 1982. С. 289-353. Проскриптского или энциклопедические знания: