Именно поэтому, отправление правосудия испытывает влияние двух взаимосвязанных, но противоположных по направленности факторов. С одной стороны, судебный процесс должен привести к окончательному разрешению дела с тем, чтобы придать спорным отношениям необходимую стабильность. В то же время, Конституцией РФ (ч. 1 ст. 46) гарантируется судебная защита прав и свобод человека, которая предполагает защиту, в том числе и от судебных ошибок и произвола. В связи с этим, заинтересованным лицам законодательно предоставляется возможность добиваться исправления допущенных судами ошибок. Посему мы согласны с суждением Конституционного Суда РФ, указавшим, что законодатель должен устанавливать такие институциональные и процедурные условия пересмотра вступивших в законную силу судебных постановлений, которые отвечали бы требованиям процессуальной эффективности, экономии в использовании средств правовой защиты и прозрачности осуществления правосудия. Иными словами, проблема состоит в установлении оптимального баланса между двумя диалектически взаимосвязанными идеями: принципа правовой определенности(resjudicata) и конституционной гарантии права на судебную защиту (ч. 1 ст. 46 Конституции РФ).
Первый закон диалектики (закон единства и борьбы противоположностей) предполагает, что универсальной причиной развития является наличие, обострение и конфликтное разрешение противоречий, которые возникают как взаимоотношение противоположностей некоторого единства. Такой подход, на наш взгляд, хорошо отражает ключевую ипостась диалектики, как одного из важнейших элементов инструментария методологии науки. Кассационная (надзорная) процессуальная форма, предусмотренная законодателем для пересмотра вступивших в законную силу судебных решений, как раз и является той процедурой, нормативные положения которой должны служить средством разрешения объективно-сложившегося противоречия между принципом правовой определенности (resjudicata) и конституционным правом на судебную защиту. При этом, поскольку это противоречие носит объективный характер (основываясь на предыдущих суждениях), полагаем, что заранее ошибочен вывод о возможности полного преодоления противоречия рассматриваемых категорий, в рамках экстраординарных процессуальных форм.
Исследуемые категории resjudicataи права на судебную защиту, как мы уже выяснили, на определенных процессуальных стадиях взаимоисключают друг друга. Их формальное единство в кассационных и надзорных инстанциях для законодателя является определенным вызовом, разрешение которого должно явить такой нормативный консенсус, который, вобрав положительные свойства каждого, не допуская институциональных искажений, учитывал бы первостепенную важность прав и законных интересов личности (ст. 2 Конституции). При этом следует признать, что при всей противоречивости принципа правовой определенности (resjudicata) и права на судебную защиту, они парадоксально обусловливают существование и реализацию друг друга. В этой связи, И.С. Дикарев справедливо подмечает, что «право на судебную защиту обеспечивает заинтересованным лицам возможность добиваться исправления судебных ошибок и восстановления нарушенной справедливости, тогда как принцип правовой определенности придаёт судебной защите реальный характер, гарантируя стабильность окончательных судебных решений, неизменность установленных судом правоотношений». Принципиальное отличие такого подхода выражается в том, что правовая определенность уже рассматривается не в качестве противопоставления конституционной гарантии права на судебную защиту, а как необходимое условие её реального действия. Именно поэтому целесообразность поиска консенсуса между двумя фундаментальными началами и должна вызывать насущную необходимость у законодателя. Не обеспечив одно, не получится достичь другого.
Казалось бы, законодатель встал на путь приведения процессуальной формы в соответствие с международными стандартами справедливого судопроизводства. Наряду с методологически идентичным Федеральным законом от 9 декабря 2010 г. № 353-ФЗ, ФЗ от 29 декабря 2010 № 433-ФЗ ознаменовывал широкомасштабную реформу проверочных производств. В УПК РФ были внесены новые главы 45.1, 47.1 и 48.1, соответственно посвященные пересмотру судебных решений в апелляционном, кассационном и надзорном порядке. Юридическим сообществом предполагалось, что новеллы, вобрав в себя неоднократную критику со стороны ЕСПЧ, кардинально реформируют процессуальную форму пересмотра судебных решений вступивших в законную силу, приведя её в соответствие с Конвенцией о защите прав человека и основных свобод (далее - ЕКПЧ) и актами её официального толкования.
Формально новации коснулись буквально каждого элемента ранее действующей процессуальной формы, включая: 1) предмет кассационного и надзорного разбирательства; 2) сроки обжалования; 3) основания к отмене судебных решений в экстраординарных порядках. В итоге ожидалось эволюционное возвращение к классической континентальной кассации, образцово демонстрирующей уважение к принципу resjudicata и, полагаем, оптимально балансирующее с его практически антиномичной идеей гарантии судебной защиты.
К сожалению, действующее на данный момент правовое регулирование продолжает претворять в жизнь тенденции постепенного ухода от баланса этих фундаментальных идей, последовательно материализуя уже анахроничные для российской правовой системы идеи непропорционального преобладания интересов публичных над интересами частными. Более того,с каждым годом принимаются нормативно-правовые акты, которые всё больше отдаляют законодательство от приемлемого для российской правовой системы консенсуса между принципами правовой определенности (resjudicata)и гарантией права на судебную защиту. Об этих обстоятельствах можно уже говорить как о пагубной тенденции, способствующей не иначе как деградации нового российского процессуального законодательства в апробированные негативным опытом старые институты советского образца.
1. Предмет проверки. По смыслу ст. 401.1 и ч. 2 ст. 412.1 УПК РФ, суды кассационной и надзорной инстанций проверяют по жалобам, представлениям заинтересованных лиц исключительно свойства законности приговора, иного решения. Разобраться в практической значимости немногословных положений закона нам помогут разъяснения Пленума Верховного Суда отраженные в Постановлении от 28 января 2014 г. №2. Согласно п. 10 указанного постановления под законностью следует понимать правильность применения норм уголовного и уголовно-процессуального права, т.е. исключительно проверку вопросов права. С учетом этих обстоятельств вопросы факта, т.е. правильность установления фактических обстоятельств дела в предмет исследования кассационных, надзорных инстанций отныне не входит. Иными словами, пленум в данных положениях утвердил, пожалуй, главный концепт экстраординарных проверочных производств, юридическая природа которых больше не предполагает проверку вступивших в силу актов суда на предмет их обоснованности и справедливости. В целом, подобный подход законодателя представляется правильным и соответствующим международным стандартам и, в частности, идее правовой определенности (resjudicata).
К тому же, на особый предмет проверки в экстраординарных стадиях процесса указывает КС РФ, который исходит из того, что стабильность вступивших в законную силу актов обусловливает перенос основного бремени пересмотра решений судов на ординарные судебные инстанции. Собственно говоря, российский законодатель так и поступил, отнеся всестороннюю юридико-фактического проверку судебных решений, не вступивших в законную силу, к компетенции судов, проверяющих акты в апелляционном порядке (ст. 389.9 УПК).
Как бы ясно ни была выражена законодательная воля в ст. 401.1 (ч. 2 ст. 412.1) УПК, противоречия, объективно возникающие с развитием судебной практики, всё же, имею место быть. В абз. 3 п. 10 Постановления № 2 Пленум указал, что жалобы, апеллирующиек несправедливости приговора, по которому было назначено наказание, не соответствующее тяжести преступления, личности осужденного, или по которому судом назначено несправедливое наказание вследствие его чрезмерной мягкости либо чрезмерной суровости подлежат проверке судом кассационной инстанции в случае, если такое решение суда явилось следствием неправильного применения норм Общей части Уголовного кодекса РФ (например, положений статьи 60 УК РФ).
Означает ли это, что Пленум, вопреки буквальному смыслу нормы 401.1 УПК, фактически легализует справедливость судебного решения в качестве составного элемента экстраординарной проверки? Ещё большую неясность в рассматриваемом разъяснении вселяет неоднозначная ссылка пленума на норму ч. 2 ст. 389.18 УПК РФ, посвященной одному из оснований отмены судебного решения на стадии апелляции. На первый взгляд, в разбираемом разъяснении Пленум допускает подмену своих же тезисов, в одном случае, подтверждая, что только законность является надлежащим предметом оценки кассационной инстанции; в другом, уже с легкостью апеллируя к оценке справедливости, вуалируя её неправильным применением норм Общей части Уголовного кодекса РФ. Не вдаваясь в глубину вопроса о соотношении законности и справедливости, обозначим лишь, что эти категории содержательно не одинаковы. Законность - принцип сугубо юридический, который предполагает строгое и беспрекословное соблюдение буквы закона. Справедливость - явление нравственно-психологическое, зависящее от бесчисленного множества социальных и культурных факторов, а поэтому куда более пространное, нежели чем законность. Несмотря на наличествование в научном обиходе позиции о концептуальном тождестве законности и справедливости, всё же целесообразней исходить из неравнозначности данных положений. В том числе и в силу того, что законность принципиально не приемлет отступления от буквы общеобязательных норм, в то время как справедливость во многом зависит от дискреционных полномочий независимого судьи. Предполагаем, что таким подходом руководствовался законодатель, нормативно разграничив законность и справедливость в ст. 389.9 УПК РФ, регулирующего предмет проверки судов апелляционной инстанции. Однако вопрос о том, почему же законодатель в нормах ст. 389.18 УПК РФ всё же допускает слияние таких оснований пересмотра судебных решений (в апелляционном порядке) как несправедливость приговора и неправильное применение уголовного закона остается открытым. Видимо, в данном случае, имеет местоалогизм, типичный для проверочных стадий, урегулированных ФЗ № 433-ФЗ.
Разъяснения Пленума, учитывая их фактически императивный характер для судов, не могли не оставить отпечаток на судебной практике. Как следствие, это привело к тому, что судыстали активно вникать фактическую сторону вступивших в законную силу приговоров. К примеру, Президиум Оренбургского областного суда в Постановлении от 21 марта 2016 г. № 44у-48/2016 отмечает, что «по смыслу ст. 401.1 УПК РФ вопрос о несоответствии назначенного наказания тяжести преступления, личности осужденного, а также о его чрезмерной суровости подлежит проверке судом кассационной инстанции только в случае, если такое решение суда явилось следствием неправильного применения норм Общей части Уголовного кодекса РФ». Согласно п. 1 ст. 297 УПК РФ приговор суда должен быть законным, обоснованным и справедливым. Обратим внимание, что норма довольно абстрактна и является не более чем декларацией, взывающей судей к вынесению справедливых и правосудных приговоров (ст. 6 УК РФ). Понять нарушен ли принцип справедливости, мы можем, как правило, посредством выявления нарушения норм, конкретно предписывающих особенности процессуальной формы или правила назначения наказания. Однако судам кассационной инстанции совершенно не мешает со ссылкой на упомянутые декларативные нормы (как правило, ст. 60 УК РФ и ст. 297 УПК РФ) изменять размер наказания, мотивируя внесенные поправки несправедливостью приговора. Как известно, процессуальная форма производства по вступившим в законную силу приговорам (иным судебным решениям) не предполагает судебного следствия: доказательства судом не исследуются, соответственно, у судьи не может возникнуть внутренняя убежденность относительно степени вины осужденного, достаточная для того, чтобы достоверно определить размерсправедливого наказания. Судья экстраординарных проверочных производств (стадий кассации и надзора) принимает фактическую сторону приговора как данность, нормативно ограничиваясь исключительно юридической квалификацией ранее уже установленных фактов (ст.ст.401.1; 412.1 УПК РФ). Именно поэтому, обоснование изменений в приговоре в части размера наказания мотивировав их ссылкой на исходные и абстрактные положения законодательства является нарушением правовой определенности (resjudicata) вступившего в силу окончательного судебного акта, поскольку, как неоднократно подчёркивал Европейский Суд «одна лишь возможность двух взглядов по делу не может служить основанием для пересмотра вступившего в силу окончательного решения». Примечательно, но региональные суды восприняли описанную ситуацию как, своего рода, аксиому для включения в предмет проверки свойства справедливости постановленных приговоров. Аналогичных воззрений придерживается и Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ.
При всём этом, не хотелось бы абсолютизировать негативный эффект разъяснений высшей судебной инстанции в настоящей работе. Как представляется, провести условную разграничивающую черту между законностью и справедливостью довольно сложно -в независимом друг от друга состоянии, объективно, они просто не имеют смысла и не достигают своих исходных целей. Более того, уголовно-правовая справедливость (ст. 6 УК РФ), заключающаяся в недопущении чрезмерно строгих или мягких наказаний, имеет формально определенный механизм реализации, имплементацию которого мы можем видеть в статьях Уголовного Кодекса. Характерным примером является институт смягчающих наказание обстоятельств, в ряде (но не во всех) случаях прямо ставящих размер наказания в зависимость от установления их судом. Так, согласно ч. 1 ст. 62 УК РФ: «При наличии смягчающих обстоятельств, предусмотренных пунктами «и» и (или) «к» части первой статьи 61 настоящего Кодекса, и отсутствии отягчающих обстоятельств срок или размер наказания не могут превышать двух третей максимального срока или размера наиболее строгого вида наказания, предусмотренного соответствующей статьей Особенной части настоящего Кодекса». Полагаем данный пример является наиболее приемлемым для демонстрации имманентной взаимообусловленности законности и справедливости, который, является, своего рода, «лакмусовой бумажкой», позволяющей нам идентифицировать неразрывно и юридическую правильность решения и его справедливость. Поэтому мы вынуждены согласиться с уже устоявшейся тенденцией в судебной практике экстраординарных производств по приведению судебных решений в соответствие со статьей 62 УК РФ, в довольно распространенных случаях установления судами, рассматривающих дело по существу, смягчающих обстоятельств (пунктов «и»и«к»ст. 61 УК РФ), однако, вопреки недвусмысленному предписанию законодателя, назначения максимально возможного наказания, предписываемого соответствующей нормой УК РФ.
Активно суды апеллируют и к фактической обоснованности приговоров. Так, в Постановлении от 14.03.2016 по делу № 44у-45/2016,Президиум Оренбургского областного суда произвел полную оценку доказательств по истребованному уголовному делу, досконально рассмотрев на предмет достоверности свидетельские показания по делу, материалы оперативно-розыскной деятельности и вещественные доказательства, тем самым, по сути, вникнув в обсуждение вопросов доказанности/недоказанности обвинения, нормативно исключенных из предмета оценки кассационных инстанций. Суды (в «отказных» постановлениях) так же регулярно ссылаются «на правильность установленных фактических обстоятельств совершенного преступления, как основанных на совокупности собранных и всесторонне исследованных в судебном в судебном заседании доказательств». Не совсем понятно, каким образом суды вообще могут делать подобные выводы, при нормативном отсутствии в кассационной инстанции следственных механизмов оценки доказательств и соответствующих полномочий.
Хотелось бы подчеркнуть, рассмотренное выше нисколько не умаляет важности точного установления фактических обстоятельств уголовного дела, корректно назначенного наказания, правильного и всестороннего исследования доказательств. Однако для проверки последних есть самостоятельная апелляционная стадия, введенная законодателем для производства полного юридико-фактического анализа приговоров и иных решений. В отличие от ординарной апелляции, кассация и надзор - стадии экстраординарные, в которых отмеченные обстоятельства уже не могут рассматриваться в качестве непосредственного предмета исследования, даже если они ловко прикрыты «личиной» проверки законности. Иное бы означало фактическое превращение кассации и надзора в ещё одну ординарную стадию, что вступает в противоречие с международными стандартами, аннулирует смысл реформ и, что самое главное, правовую определенность уже вступивших в силу судебных решений.
Напомним, что предмет исследования - является важнейшим элементом экстраординарных проверочных производств, определяющий процедурный порядок и задающий вектор для практики применения соответствующих процессуальных норм. Поэтому его неправильное установление (в том числе, неправильная трактовка) в законодательстве может повлечь неизгладимые последствия, в нашем случае, выражающиеся в латентном игнорировании законодателем принципа правовой определенности (resjudicata) и пренебрежении актами международного правосудия.
2. Сроки кассационного, надзорного обжалования. Ранее указывалось на весомую значимость пресекательных сроков обжалования для обеспечения стабильности вступивших в законную силу судебных решений. Многократно это отмечал и Европейский Суд, подчеркивая, что процедуры, допускающие неограниченное или весьма протяженное по времени обжалование судебных решений, в том числе неопределенность сроков рассмотрения дел в экстраординарных стадиях ведут к неопределенности и нестабильности окончательных решений и несовместимы с принципом правовой определенности.