В то же время, безусловного внимания заслуживает проблема четкого разграничения таких последствий, возникающая на практике. Так, в одном из дел Президиум ВАС РФ, признавая договор новации ничтожным, указал, что его заключение, тем не менее, является действием, подтверждающим признание долга и, следовательно, прерывающим течение срока исковой давности. Очевидно, что последствия в виде констатации факта признания долга путем заключения недействительной сделки никак не связаны с недействительностью самой сделки, а представляют собой именно то влияние, нивелирование которого, казалось бы, и является целью законодателя. При таких обстоятельствах «недействительность» в самом деле становится весьма условной, т.к. возврата к первоначальному положению сторон не происходит.
Резюмируя вышеизложенное, наиболее логичной представляется концепция, в соответствии с которой недействительная сделка представляет собой юридический акт, лишенный правопорядком тех правовых последствий, которые признавались бы им при обычных обстоятельствах.
Недействительность и незаключенность сделки
Особого внимания заслуживает сформировавшаяся в российской правовой доктрине концепция разграничения недействительности и незаключенности сделки, нашедшая свое отражение и в судебной практике. Разделение между указанными правовыми понятиями проводил еще Б. Виндшейд, который указывал на то, что несуществующая, бессильная сделка не существует как факт, а недействительная не существует только для права. В Российской научной доктрине данная позиция поддерживается, например, О.Н. Садиковым, полагающим, что следует разграничивать незаключенные и недействительные сделки.
Сторонники данной концепции в качестве основы для разграничения сравниваемых понятий усматривают последствия тех и других договоров. В случае с незаключенными договорами предлагается применять обязательства из неосновательного обогащения в то время, как для недействительных применяются правила реституции или же иные последствия, предусмотренные специальными нормами ГК РФ, послужившими основанием для признания сделки недействительной по тому или иному основанию.
В.П. Шахматов, напротив, является одним из немногих цивилистов, отрицавших незаключенные сделки как самостоятельный правовой феномен, полагая, что «последствия исполнения таких сделок определяются по правилам, установленным для недействительных сделок».
В научной литературе встречаются и иные теории, например, Киминчижи Е.Н. полагает, что признание договора незаключенным следует рассматривать в качестве последствия недействительности соответствующей сделки, мотивируя это тем, что закон не определяет, какие именно последствия могут быть в случае недействительности сделки и относя к ним признание незаключенности самой сделки. Несмотря на очевидную оригинальность, данная версия вполне ожидаемо не нашла сколь-либо широкого признания в научном сообществе, а потому не рассматривается в рамках настоящей работы как оказывающая влияние на доктрину.
Отметим, что в самом тексте Гражданского кодекса присутствует как первое, так и второе понятие, например, согласно п. 1 ст. 654 ГК РФ, при отсутствии согласованного сторонами в письменной форме условия о размере арендной платы договор аренды здания или сооружения считается незаключенным. Судебная практика также различает указанные понятия, более того - указывает на наличие реально существующей проблемы в связи с такими разграничениями. Так, отделом обобщения судебной практики Арбитражного суда Томской области издан Обзор «Проблемы соотношения понятий «незаключенность» и «недействительность» договора и их применение на практике» (24 окт. 2006 г.), в котором отмечается, что судебно-арбитражная практика, как правило, руководствуется точкой зрения, согласно которой незаключенность и недействительность договора представляют собой самостоятельные понятия, однако единообразная правоприменительная практика по данному вопросу отсутствует.
Необходимо отметить, что и сами суды нередко допускают смешение понятий «недействительность» и «незаключенность», например - Арбитражный суд Волго-Вятского округа при рассмотрении требований о признании недействительным договора займа и отказывая в удовлетворении требования указал на отсутствие у истца права ссылаться на незаключенность договора займа в связи с его безденежностью, поскольку истец не является стороной по этому договору. В другом деле, удовлетворяя требования истца о признании сделок незаключенными, суд отметил, что они являются недействительными. Более того - применил последствия недействительности сделок в виде возврата полученного по ним имущества.
Подобная непоследовательность едва ли может быть объяснена техническими ошибками или правовой небрежностью правоприменителя. Логичнее предположить, что судебная практика не исходит из концепции отсутствия «незаключенного» договора как факта. Напротив - договор признается существующим, заключенным, но порочным по тем или иным основаниям, что, в принципе, позволяет отождествить его с недействительной сделкой. Как в случае недействительности, так и в случае незаключенности сделка лишена правовой силы, а, вследствие этого, и последствия (вне зависимости от того, применяется ли реституция, кондикция или иные гражданско-правовые инструменты), как правило, тождественны.
Таким образом, нельзя не отметить, что, формально следуя господствующей доктрине разделения недействительных и незаключенных сделок, судебная практика зачастую допускает смешение указанных понятий как при квалификации того или иного акта, так и при определении соответствующих такой квалификации правовых последствий. На практике результатом вышеизложенного являются затруднения в понимании сущности недействительности сделки и, как следствие, в понимании последствий такой недействительности.
Подводя краткий итог вышеизложенному, следует сделать вывод, что позиция Д.О. Тузова и его последователей, заключающаяся в том, что недействительные и незаключенные сделки не являются какими-либо принципиально отличающимися правовыми категориями, представляется более логичной и позволяющей устранить противоречия в понимании природы недействительности сделки и ее последствий.
Последствия недействительности сделки
Определение недействительной сделки неразрывно связано с последствиями такой недействительности, анализ и изучение которых играет существенную роль для предмета настоящего исследования. Правовые последствия недействительности сделок, таким образом, являются тем элементом, без которого сам институт недействительности сделок не был бы логически завершенным.
В целом, как это следует из ст. 167 ГК РФ, а также признается правовой доктриной, применение последствий недействительности определяется следующей логической цепочкой рассуждений: Поскольку недействительная сделка не влечет правовых последствий, а значит отсутствуют основания для ее исполнения, все исполненное по такой сделке подлежит возврату или возмещению в форме реституции.
Между тем, для некоторых ничтожных сделок законом предусмотрены особые последствия, что допускается п. 2 ст. 167 ГК РФ. Так, если сделка умышленно совершена с целью, заведомо противной основам правопорядка или нравственности, полученное по ней может быть взыскано в доход РФ (ст. 169 ГК РФ). Признание сделки притворной влечет применение вместо реституции правил о той сделке, которую стороны действительно имели в виду (п. 2 ст. 170 ГК РФ). Кроме того, реституция не применяется в отношении мнимых сделок, поскольку п. 2 ст. 167 ГК РФ связывает ее применение с фактом исполнения сделки, а также в отношении сделок по продаже чужого в случае изъятия товара у покупателя.
В контексте вопроса о последствиях недействительнсти сделки, а, следовательно, и о правовых механизмах, установленных законодателем для достижения таких последствий, нельзя обойти вниманием традиционную для отечественной правовой доктрины дискуссию о соотношении меры, предусмотренной п. 2 ст. 167 ГК (реституции), и требования, основанного на обязательстве из неосновательного обогащения (кондикции). Сама по себе данная тема является достаточно обширной и не может быть рассмотрена во всей полноте в рамках настоящей работы, однако ее несомненная связь с предметом исследования предполагает необходимость освещения хотя бы общих подходов, сформировавшихся в доктрине.
Господствующее в российском праве представление заключается в том, что реституция представляет собой абсолютно самостоятельный гражданско-правой инструмент, применяемый только в отношении недействительных сделок, в то время, как в отношении «незаключенных» (несуществующих для права) сделок предусмотрены специальные способы достижения правовых последствий (точнее - их нивелирования) - возврат того же имущества на основании виндикации или кондикции. Е.А. Суханов, например, называет реституцию «главным имущественном последствием недействительности сделок».
Говоря о самостоятельности реституции как особого правового механизма, как правило, выделают несколько аргументов:
1) право суда применить ее по собственной инициативе (в современной редакции ст. 166 ГК РФ такое право ограничено наличием публичного элемента в сделке),
2) двусторонний характер реституции, обязывающий каждую из сторон вернуть все полученное по сделке,
3) установление различных моментов для исчисления сроков давности. Так, если по общему правилу она течет со дня, когда лицо узнало или должно было узнать о нарушении своего права и надлежащем ответчике по иску (ст. 200 ГК), то для исков о применении последствий ничтожных сделок - со дня, когда началось ее исполнение,
4) особый субъектный состав (усеченный по сравнению с кондикцией) - возврат происходит в пользу стороны, предоставившей исполнение, но не третьего лица.
В противоречие с указанной позицией входит точка зрения, которую одним из первых высказал Д.О. Тузовым, полагающий, что реституция как охранительная мера не обладает самостоятельностью и может выражаться, в т.ч., в форме кондикции. Представление об особой природе реституции, по его мнению, вступает в противоречие с понятием ничтожной сделки.
Действительно, как уже указывалось выше, логика введения какого-либо отдельного самостоятельного правового инструмента могла бы быть оправдана либо какими-то особенностями предмета, для которого данный правой инструмент создан, либо особыми последствиями для лиц, в отношении которых он применяется, если их применение в рамках первоначального механизма не представляется возможным. Учитывая, что недействительная (в особенности - ничтожная) сделка не создает то правоотношение, на установление которого она направлена, все полученное по ней является безосновательным, что входит в состав гипотезы ст. 1102 ГК РФ. А в этом случае - неясно, чем обусловлена необходимость применения специального инструмента и игнорирование возможности применения общих норм о кондикции или виндикации.
Приведенные выше аргументы в пользу самостоятельности реституции также представляются спорными, т.к., во-первых, сама по себе их ценность дискуссионна и требует обоснования, во-вторых, даже при признании таковой, невозможность их реализации в рамках требования о неосновательном обогащении далеко не очевидна.
Как отмечалось выше, вопрос о самостоятельности реституции выходит далеко за рамки целей настоящей работы и требует тщательного самостоятельного исследования. Тем не менее, отмечая, что представление о самостоятельности и особенности реституции как охранительного инструмента создает поле для предположений о порождении недействительной сделкой правовых последствий, характерных для сделки, не имеющей дефекта, создает неравенство в сроках для защиты нарушенного права, а также в способах защиты для сторон сделки и третьих лиц, следует сделать вывод, если не о несостоятельности господствующей в отечественном праве доктрины (данный вывод был бы слишком смелым и недостаточно аргументированным в формате настоящей работы), то, во всяком случае, о наличии ряда теоретических и практических проблем, устранение которых возможно лишь путем переосмысления действующей концепции и внесения соответствующих корректировок в нормативное регулирование.
1.2 Ничтожные и оспоримые сделки: проблемы разграничения
Разделение сделок на оспоримые и ничтожные является традиционным для российской правой доктрины и восходит к отдельным институтам римского права. Отметим, что среди исследователей нет единого мнения не только о классификации недействительных сделок в римской правовой традиции, но и о выработанности у римских юристов самого общего понятия сделки. Так, Д.А. Столяров указывал, что в зависимости от степени недействительности в Дигестах Юстиниана сделки делились на несуществующие (Negotium Nullum), абсолютно недействительные (Negotia irrita), относительно недействительные или нарушенные (Negotia rescindibilia). Другие исследователи полагают, что само общее юридическое понятие сделки (не говоря о классификации недействительности) не известно римскому праву, а встречающиеся термины (в т.ч. Negotium, actus, actum, gestum) не имеют определенного технического значения.
В российском праве разделение сделок на оспоримые и ничтожные впервые законодательно закреплено в первой редакции Гражданского кодекса 1994 г., хотя еще дореволюционные цивилисты отмечали наличие такого разделения в доктрине. Так, Н. Растеряев писал: «В науке существует два вида недействительности сделок: ничтожность и оспоримость».