Неразвитостью концептуального мышления объясняется непонимание крестьянами духовных книг. «Книги на славянском наречии признаются “божественными”, но их не каждый может читать, да и понимать их труднее. Свободно читают и хорошо понимают книги на славянском языке заправские чтецы и грамотеи. Для обыкновенных слушателей этих книг -- стариков и старух -- не только целые обороты и предложения, но и многие отдельные слова совершенно не понятны, а потому чтецу часто приходится останавливаться для объяснения их» РК. Т. 7, ч. 2. С. 243 (Череповецкий у. Новгородской губ.).. «Крестьяне рады бывают послушать “слова Божья”, но, имея малое умственное развитие, не понимают прочитанного, и потому у них скоро теряется охота слушать; иные, не теряя терпения, слушают, дожидаясь более понятного места, а другие скоро уходят “побалякать” о своих житейских делах с соседом» РК. Т. 5, ч. 1. С. 184 (Вологодский у. Вологодской губ.)..
В языке крестьян, сравнительно с языком образованных людей, действительно было мало понятий высшего уровня, оторванных от конкретики. Показателен в этом плане очерк известного писателя-этнографа П. И. Якушкина (18221872) «Велик Бог Земли русской!» (1863 г.). В его основе лежали личные наблюдения автора, вынесенные им в ходе странствий по России в 1861 г. Он пешком в крестьянской одежде обошел десятки селений в нескольких губерниях, общался с народом и из первых рук получал сведения о толках и слухах, распространившихся среди крестьян после оглашения Манифеста об отмене крепостного права и Положения о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. Крестьянские грамотеи давали специфическое толкование многих его положений в свою пользу и в ущерб помещикам, что послужило причиной крестьянских волнений, крупнейшим из которых стало Бездненское. Помещичий крестьянин с. Бездны Спасского уезда Казанской губернии Антон Петров, по словам усмирителя волнений генерала Апраксина, «сделался каким-то пророком, возбудил даже фанатизм, увлекая крестьян своими рассказами, сообразуясь с господствующею в умах их идеею и понятиями о воле, подкрепляя все доводы именем вашего величества и всемогущего Бога, даровавшего ему право объявлять крестьянам свободу и избавление от помещиков» Рапорт свитского генерал-майора А. С. Апраксина Александру II о волнениях крестьян в Спасском у. и о расстреле их в с. Бездне 16 апреля 1861 г. // Крестьянское движение в России в 1857 -- мае 1861 гг. Сб. документов / ред. С. Б. Окунь, К. В. Сивков. М., 1963. С. 350-355.. Якушкин обстоятельно рассказал, как крестьяне специфически толковали положения «Манифеста» и какие последствия это имело.
Большею частью толки крестьян вращались вокруг того, кому будет принадлежать земля. В конце «Манифеста» была высокопарная фраза: «Пусть они (земледельцы. -- Б. М.) тщательно возделывают землю и собирают плоды ее, чтобы потом из хорошо наполненной житницы взять семена для посева на земле постоянного пользования или на земле, приобретенной в собственность». Крестьяне толковали ее следующим образом. «Плоды -- в садах, а сады-то барские, а как плоды -- нам, стало, и сады к нам отойдут». Хорошо наполненные житницы имеются только у помещиков, а у крестьян -- «анбаришки». Значит, в Манифесте речь идет о том, что помещичьи житницы переходят крестьянам. Соответственно последняя часть предложения «семена для посева на земле постоянного пользования или на земле, приобретенной в собственность» толковалась так: «Постоянно ты (крестьянин. -- Б. М.) землей пользуйся, а коли хочешь, купи. Только для чего же я покупать стану землю, коли и так можно ее пахать?» Заканчивался Манифест словами: «Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с Нами Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного». Крестьяне истолковали призыв так: «Перекрестись -- и только! -- и пошел сейчас свободный труд!» Поскольку «все, что напечатано, считается крестьянами непреложной истиной» РК. Т. 2, ч. 1. С. 295 (Пошехонский у., Ярославской губ.)., то они решили, что их толкование и есть царская воля, которой они должны непреложно следовать Якушкин П. И. Велик Бог Земли русской! // Русские очерки. Т. 2. Л., 1956. С. 129-130..
Не сбрасывая со счетов когнитивный диссонанс и притворное непонимание, ложное толкование Манифеста было следствием преимущественно того, что крестьяне все его слова с иносказательным обобщающим смыслом -- «плоды», «житницы» и др. -- понимали буквально и конкретно, в тесной увязке со своими крестьянскими практиками. Характерно, что Бездненский инцидент был одним из многих. «Я бы не стал рассказывать этого случая, -- пишет Якушкин, -- если бы он был редким исключением; но, к несчастью, воля была прочитана почти повсеместно таким образом... Чиновникам и помещикам крестьяне не верили; поневоле им пришлось нанимать выгнанных дьячков, подьячих, да промотавшихся помещиков. И должно сказать правду: эти люди читали волю добросовестно; желание ли добра крестьянам, боязнь ли страшной ответственности за ложное толкование, то ли и другое вместе действовало на чтецов, но я не встречал ни одного умышленного толкователя из этих грамотеев-чтецов; да из чтецов вообще было мало и толкователей: все боялись ошибиться, а ошибиться было легко! Многих из этих чтецов ловила полицая, но, кажется, ни одного, кроме известного Антона Петрова, не нашли виновным» Там же. С. 127.. Отсюда следует, что причина неадекватного толкования Манифеста крестьянами заключалась в том, что крестьяне по-иному и по-своему понимали его текст, а не в том, что им искаженно его читали.
Приведу второй типичный пример предметно-действенного мышления неграмотного человека. В XVIII в. в российской армии при обучении новобранцев выяснилось, что они плохо выполняли команды «Налево!», «Направо!» или «Кругом!». Чтобы помочь солдату выполнять команды, к одной его ноге привязывали пучок сена, к другой -- пучок соломы. Непонимание команд обычно объясняется темнотой рекрутов, в большинстве неграмотных крестьян, которые в повседневной жизни такие команды не использовали. Например, поэт А. А. Фет, поступивший на службу в 1845 г., вспоминал: «Вместе со мной учились пешему фронту пять или шесть новобранцев. Тут я мог убедиться в подспорье, предъявляемом даже в телесном упражнении известным умственным развитием. Видно было, каких усилий стоило рекрутам правильно делать по команде поворот. Рассказывали, будто в не- давнем прошлом для укрепления в памяти противоположности правого левому новобранцем привязывали к одной ноге сено, а к другой солому. До этого не доходило на наших учениях, не лишенных, впрочем, трагизма» Фет А. А. Воспоминания. М., 1983. С. 188-189..
На самом деле проблема сложнее. Крестьянин знал слова «правый» и «левый». Но, во-первых, всегда в привязке их к конкретным предметам и действиям. «Права рука, лево сердце», -- говорили, давая руку при свидании. «На правую руку, на левую сторону». «Держи лево, левее, в левую сторону». Во-вторых, слова «правый» и «левый» имели в его языковой практике второе значение: правильный и неправильный, прямой и кривой, истинный и ложный. Право ходить -- душой не кри- вить Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М., 1955. Т. 2. С. 277; т. 3. С. 377-381.. Отсюда пословицы: «На суде Божьем право пойдет направо, а криво налево. Говорит направо, а глядит налево. Не плюй направо -- там ангел-хранитель, плюй налево -- там диавол». Естественно, слушая поначалу абстрактные команды, оторванные от конкретных предметов и действий, он затруднялся их выполнять. Но со временем усваивал и действовал в соответствии с ними.
Характерно, что картинки и фотографии плохо воспринимались крестьянами потому, что являлись, по сути, схемами, абстракциями, лишенными натурального цвета, запаха и вкуса. Для их восприятия требуется изменение привычного взгляда на внешний мир, развитие восприятия и абстрактного мышления. Е. А. Андреева-Бальмонт (1867-1950), переводчица, жена поэта К. Д. Бальмонта, родственница известных московских издателей Сабашниковых, происходила из богатой купеческой семьи и отличалась редкой образованностью. Во второй половине 1880-х годов она работала библиотекарем в московских воскресных школах для работниц, недавно пришедших из деревни, и заметила много «странного» в их восприятии: ученицы не узнавали на картинках элементы знакомого мира, самих себя, не различали оттенков красок. «Наши ученицы, все взрослые, не понимали, что изображено на самых простых картинках в книге. Например, стоит мальчик на углу улицы под уличным фонарем, около него собака. В такой картинке ничего, казалось, не было незнакомого -- наши ученицы, особенно молоденькие, родились и выросли в Москве и каждый день на улице могли видеть мальчика с собакой, но ни одна из них не могла рассказать, что изображено на такой картинке. “Видите мальчика? Собаку?” -- спрашивала я их. Они вертели картинку в руках и молчали. “Вот собака”, -- показывала я пальцем на нее. Тогда кто-нибудь восклицал с удивлением: “Никак и впрямь песик, ну скажи, пожалуйста, песик и есть...”. И книга шла по рукам, и собаку на картинке узнавали. Когда мы показывали ученицам картину в волшебном фонаре (аппарат для проекции изображений. -- Б. М.), ни одна не могла сказать без помощи учительницы, что она изображает. Они еле-еле различали на ней человеческую фигуру, в пейзаже не видели деревьев или воду. Когда им объясняли, что представлено на картине, они отворачивались от картины и, смотря в рот учительнице, слушали ее. <...> Так им пришлось, как малым детям, показывать “Лес” Шишкина. “Да где лес-то?” -- спрашивали они. “А вот деревья, -- говорила я, -- сосны, вы же знаете, какие деревья бывают: ели, березы”. -- “Что знать- то! дерево и дерево. а еще пеньки”. Это все, что они отвечали. Медвежат никто не рассмотрел. <...> И тут я сделала еще одно открытие: большинство наших учениц не различали оттенки красок, они знали только название черной, белой, красной, синей -- и все. <...> Когда я рассказала об этом в нашем кружке, оказалось, что многие учительницы знали о таких случаях из своего опыта. Одна кормилица, попавшая в Москву из глухой деревни, не могла привыкнуть к большому зеркалу, вставленному в стену, она хотела пройти через него, принимая свое отражение за женщину, которая шла к ней навстречу в таком же сарафане и кокошнике, как она. Другая, когда ее сняли в фотографии со своим сыном, не понимала, что это она на карточке, и не различала своего ребенка у себя на руках» Андреева-Бальмонт Е. А. Воспоминания / ред. А. Л. Панина (ред.); подгот. текста, предисл., примеч. А. Л. Паниной, Л. Ю. Шульман. М., 1996. С. 231-232.. «Писатель А. И. Эртель, присутствовавший при этом разговоре, рассказал случай, бывший при нем в деревне. Хозяин конского завода показал дагерротипный снимок с лошади, взявшей приз на скачках, ее наезднику. Наездник повертел фотографию в руках, положил ее на стол. “То наша Красавица, узнал? -- спросил хозяин. -- Возьми эту карточку себе, я тебе ее дарю, повесь у себя в конюшне”, -- прибавил он на недоуменный взгляд наездника. “Покорно благодарим”, -- сказал наездник, взяв карточку и рассматривая ее. “Похожа?” -- спросил хозяин. “Очень схожа, как две капли воды ваша покойная бабинька”, -- ответил наездник, взглянув на висевший на стене портрет масляными красками, который, он знал, изображал бабушку хозяина» Там же. С. 232..
По свидетельству учителей, в конце XIX -- начале ХХ в. дети, поступавшие в школу, не знали «элементарных вещей»: две трети могли сообщить только свое уменьшительное имя, а не крещеное; фамилий не знал почти никто, а многие не знали имен своих отцов, матерей, деда и бабки, не знали правой и левой руки, не определяли, где верх, а где низ. Бог для них был равнозначен иконе, вместо молитв бессмысленно бормотали: «Господи сусе». Не умели перекреститься, не могли сосчитать пальцев на руке Сельская воскресная школа // Народное образование. 1902. № 7/8. С. 25-29; Беляев В. На-блюдения и заметки // Русский начальный учитель. 1892. № 3. Приложения. С. 20; Н. С. Попечители моей школы // Там же. 1906. № 7/8. Отд. II. С. 175; Мечев Г. Прежде и теперь // Народное образова-ние. 1902. № 10. С. 286--290. Цит. по: Романов А. П. Повседневная жизнь русского сельского учителя конца XIX -- начала XX в. // Социальная история: ежегодник. 2011 / ред. Н. Л. Пушкарева. СПб., 2012. С. 156-184, 173-174.. Выше было показано, как корреспонденты ЭБ объяснили эти «странности». Добавлю еще два наблюдения. «Некоторые матери, у которых много детей, нередко забывают имена их: однажды в с. Колягине мать принесла грудного ребенка в церковь причащать его, когда священник спросил, как зовут ребенка, она растерялась и чуть не с плачем вскрикнула: “Батюшка, захлестнуло, хоть убей, не помню. Больно много их у меня”» РК. Т. 2, ч. 2. С. 367 (Ростовский у. Ярославской губ.).. «Как только ребенок начинает выговаривать слова, то в большинстве случаев, его начинают уже приучать молиться, в некоторых семьях нередко можно видеть ребенка, который еще и говорить- то путем не умеет, но уже лепечет молитву, крестится и кланяется в ноги, хотя, видимо, и не понимает, кому, так как кланяется и крестится иногда перед дверью, иногда перед человеком. Вследствие того, что детей приучают так рано читать молитвы, большинство чрезвычайно перевирает молитвы, не понимая их значения и смысла, например, “и земля вертеп неприступному приносит” -- “и земля вертеп преступному приносит”. -- Один мальчик при поступлении в школу стал читать вместо слов “на соблюдение данный мне” -- прочитал “на заблуждение данный мне”. Такие искажения молитв среди детей встречаются здесь чрезвычайно часто. Нередко даже взрослые, не обучившиеся в школе, допускают такие искажения: одна, например, женщина, обращаясь к Богородице, молилась так: “Мать Пресвятая Богородица -- Антиния”, -- другая женщина при обращении к Богородице произнесла: “Мать Пресвятая Богородица -- Варвара Великомученица”. В церковь детей начинают водить лет с 6-7-ми, исповедоваться начинают дети обыкновенно с 8-милетнего возраста» Там же. С. 366 (Ростовский у. Ярославской губ.).. Это свидетельствует о том, что молитвы запоминались детьми, да и взрослыми со слуха и механически, часто без понимания их значения. Требовались немалые усилия священников, чтобы донести их истинный смысл до крестьян.
Симпрактичность мышления
Мышление крестьянин на рубеже веков было симпрактическим -- практиче- ски-действенным, конкретным, ситуативным, непосредственно связанным с ощущениями и действиями Романов В. Н. Историческое развитие культуры. Проблемы типологии. М., 1991. С. 50.. Некоторые антропологи называют его мифологическим или дологическим (Леви-Брюль). Понятие «симпрактичность» было введено в научный оборот В. Н. Романовым. Он выделил два типа культуры: симпрактический, существующий в традиционных обществах, который предполагает передачу информации посредством «предметных схем действий» (например, знание о том, как необходимо копать лопатой или плести корзины, передается непосредственным примером), и теоретический, развившийся в письменных модернистских обществах, при котором выделяется отдельный канал для передачи информации, отстроенный от непосредственной деятельности Там же. С. 3..
Симпрактическое мышление представляет собой практический анализ и синтез; обобщает без отрыва от конкретного, без выхода за пределы непосредственной информации. Анализ совершается не с помощью дискурсивного рассуждения, а в ходе бессознательно-чувственного или чувственно-интуитивного постижения практического смысла фактов и явлений, редко выходящих за границы личного опыта. Абстрактное мышление слабо развито, индивид может оперировать информацией, почерпнутой почти исключительно из своего жизненного опыта и в рамках этого опыта. Человек с таким мышлением затрудняется решить силлогизм: смертен ли Сократ, если Сократ человек, а все люди смертны? Он посоветует обратиться к тем, кто знает Сократа. Исходные посылки силлогизма он воспринимает как два изолированных вопроса. В 1930-е годы жители отдаленных кишлаков Средней Азии не могли решить силлогизм, оторванный от их непосредственного опыта: «На Севере, где вечный снег, все медведи белы. Место Х находится на таком севере. Белы там медведи или нет?» Они отвечали психологам, задававшим им этот вопрос: «Я там не бывал и не знаю. Вот спросите старика У, он там бывал, он вам скажет. А я врать не буду».
Ученые полагают: неграмотные крестьяне в русских глухих деревнях в XVIII- XIX вв. мало отличались от среднеазиатских крестьян 1930-х годов с точки зрения познавательных процессов Лурия А. Р Психология как историческая наука. (К вопросу о психологической природе пси-хологических процессов) // Историк и психология / ред. Б. Ф. Поршнев, Л. И. Анцыферова. М., 1971. С. 36-62.. Индивид способен к обобщениям среднего уровня -- дает общее наименование однородных предметов; использует родовые понятия (овощи -- это и капуста, и морковь, и щавель), использует слова, обозначающие родовые понятия: растения -- это деревья и травы; вещи -- это игрушки, посуда, мебель; плоды -- это овощи, фрукты, злаки; движение -- это бег, полет, плавание, хождение и т. д.; передает обобщенно названия действий (хождение, плавание), и признаков (белизна, голубизна, краснота) и т. д. Однако он оказывается малоспособным усваивать и понимать смысл слов высшей группы обобщений, выражающих предметность, признак, качество, количество, отношение. К особенностям симпрактического мышления можно отнести и то, что оно мало чувствительна к логическим противоречиям, сходство принимает за тождество; причину и следствие наделяет независимым бытием; смешивает реальное и идеальное, слово и действие, действительное и вымысел; неотчетливо разделяет субъект и объект, материальное и идеальное (т. е. предмет и знак, вещь и слово, существо и его имя), вещь и ее атрибуты Лурия А. Р Об историческом развитии познавательных процессов. Экспериментально-пси-хологическое. исследование. М., 1974; Михайлюк А. Симпрактичность традиционной культуры // Докса. 2010. Вып. 15. С. 295-302; Соколов А. В. Общая теория социальной коммуникации. СПб., 2002. С. 283..