Поэтому не удивительно, что в науке, которая на протяжении всей своей истории выступала как «обиталище» человеческого разума, устремленного на поиск объективной истины, служащей, в частности, и критерием и мерой иррациональных «влечений» человека, начинают преобладать т.н. «инструменталистские» настроения, в основании которых лежит прагматическая ориентация на «эффективность» деятельности, а не на «истинность» научного познания.
Поэтому не удивительно, что т.н. «современная» политология, то есть, политология, претендующая на статус науки («мега-науки»), представляет собой собрание разнообразных позиций, точек зрения, концепций, различно (и даже противоположно) трактующих каждое явление «политической реальности»: каждая такая позиция, точка зрения, концепция суть «инструменты», средства, каждое из которых может быть адекватным («эффективным») в пределах той или иной практико-политической ситуации.
В такой совокупности «инструментов» равноправно наличествуют и бихевиоризм, и политическая культура, и даже особым образом интерпретируемый марксизм.
В соответствии с данной прагматической установкой отказ от бихевиоризма может трактоваться не как отрицание ложной (не-истинной) теории, а как откладывание в сторону (и на время) инструмента, который оказался не эффективным при осуществлении данного вида деятельности, но который может оказаться эффективным в иной практико-политической ситуации или для данной практико-политической ситуации, но в иное время.
С этой точки зрения, при определенных ситуациях для индивида как субъекта жизнедеятельности бытие объектом научного познания может оказаться более прагматичным («эффективным»), чем бытие субъектом. Важно, чтобы он смог оценить данную ситуацию и выбрать соответственно «правильный» модус поведения.
Ясно, что «социальная среда», во взаимодействии с которой осуществляется жизнедеятельность индивида, целиком и полностью ориентированная по основанию потребления, не может быть «абсолютным космосом», в котором ему, индивиду, со дня его рождения отведены особое место и особый уровень, ибо такое место и такой уровень были отведены его родителям и предкам. В свою очередь, будучи «запрограммированным» по такому основанию, индивид должен принять заданное ему «общественное положение», должен смириться с ним, согласиться.
Из сказанного не следует, что в демократическом обществе вообще отсутствует «социальный космос». Определенная социальная иерархия, поддерживаемая государством и другими политическими институтами, существует в любом обществе. Другое дело, что в условиях либеральной демократии такой «космос» (социальная иерархия), постоянно конструируемый политической элитой, обретает свою «реальную», «человеческую», «плоть» по основанию «свободной рыночной экономики», которая и фундируется в ее всеобщности вышеуказанной моделью «экономического человека».
А это означает, что, как декларируется в постулатах либерально-демократической доктрины, результат деятельности любого индивида, получивший «общественное признание» посредством механизмов рыночной экономики (как средство, позволяющее минимизировать телесные усилия других людей), становится не только мерилом «успешности» («эффективности») самой этой деятельности и основанием ее дальнейшего развития, не только условием «максимизации удовлетворения телесных потребностей» данного индивида, но также и условием его перехода на более высокую ступень общественно-социальной лестницы.
Проблема заключается в том, что в реальной практической деятельности телесно-ориентированных индивидов цель «минимизации усилий» может достигаться не только на основе рационально-научных знаний, но и на основе разного рода «иррациональных переживаний». В этой связи уместно упомянуть т.н. «теорему Томаса», которая гласит: «если люди определяют ситуации как реальные, они реальны по своим последствиям» Цит. по: [Гаджиев 2006: 5]. Замечателен комментарий К. С. Гаджиева: «если верна эта мысль, то был глубоко прав В. Набоков, который говорил, что «жизнь подло подражает художественному вымыслу». . А это означает, что разуму, который был объявлен французскими просветителями гарантом утверждения рационально же обоснованного принципа «общественное выше индивидуального» и который потерпел в этом своем качестве, фиаско, теперь предлагается «конкурировать» на равных с иррациональным в деле «исполнения функции» «минимизации усилий». Результат такого соревнования очевиден: «реальноистинное» никогда (или почти никогда) не бывает «эффективным» с прагматической точки зрения.
Полагаем, что именно стремление, если не восстановить разум в его верховенстве, то хотя бы не позволить полностью его изгнать из социально-гуманитарного познания, и составляло пафос выступления В.С. Степина, в котором он призывал «обществоведов» и «гуманитариев» не покидать «пространство» науки, трактуемой им как «важнейший элемент культуры».
Столь же высоко оценивая значение разума, будучи убежденными в его самодостаточности и, следовательно, в его праве на верховенство, мы все же считаем, что ни обращение к логике («раз социальногуманитарные науки называются науками, то они и должны быть «на деле» научными»), ни связывание науки с культурой по основанию отношения «часть-целое», не смогут реально помочь утвердить главенствующую позицию разума как «научного разума» в социально-гуманитарном познании и в сфере общественно-гуманитарной деятельности в условиях наступающего по всем фронтам «агрессивнопотребительского иррационализма». И все потому, что наука, с которой с некоторого исторического момента отожествляют человеческий разум, по своей природе не обладает той самодостаточностью, которая требуется «суверену». Аргументация от «науки как важнейшего элемента культуры» не выглядит достаточно убедительной, чтобы признать авторитет собственно «научного разума» в той сфере, где хранятся свидетельства (высшие ценности) того, как человеческому познанию открывалась некая глубинная «тонкость», реальная, но отличная от реальности материи. То есть, в культуре.
Хотя именно эту реальную «тонкость», непосредственно открываемую человеком изначально не в мире, а в себе (и только потом обнаруживаемую в «мировых вещах»), уже в далекие от нас времена названную «бытием», отожествляли с разумом. Причем отождествляли не в том смысле, что бытие идеально, как идеален разум, а в том смысле, что бытие как реальность открывается только разуму и через разум Этот момент тождества (единства) объекта и субъекта, достигаемый в творчестве, и определяемый как момент «действительной, полной» истины, на наш взгляд, и имел в виду Н. А. Бердяев, когда одновременно и восхищался «творческим дерзновением» наших предков, которые «дерзали быть», и сетовал на то, что мы, потомки, «потеряли смелость быть. Мы дерзаем обнаружить лишь свое о чемто и не дерзаем быть чем-то» [Бердяев 1989: 14]. «Органические эпохи», то есть эпохи, которые имели «дерзновение в вере, в любви, в избрании» [Бердяев 1989: 15], эпохи, в которые говорили что-то, по мысли Н. А. Бердяева сменились «критическими эпохами» (эпохами господства науки), в которых осмеливаются говорить только о чем-то. В эти эпохи «субъект и объект болезненно расщепились, и исчезло что-то - ноумен, осталось лишь о чем-то-лишь феномен. Когда люди не имеют абсолютной, непоколебимой уверенности, то легче и лучше говорить и писать о чем-то, а не что-то, - меньше ответственности» [Бердяев 1989: 15]. .
И с давних же времен немногие, прозревшие его (бытие), пытались что-то рассказать о нем, но говорили многое и по- разному. (Хотя и об одном, что потом стало пониматься как единое). И все это потому, что разум, которому открывалось единое, вынужден был прибегать к разным языкам и разным словам, наполняя их смыслами, которые представлялись некоторым людям хотя и непонятными, но прекрасными. Потому они и стремились постигать это единое не в мире, но в тексте и через текст.
Поэтому не случайно возникло представление, что создатели «темных текстов» говорят только о себе и для себя, и это, конечно, выглядело с точки зрения «здравомыслящих людей», бессмысленным и неразумным, ибо также с давних времен было принято называть разумным и имеющим смысл только согласующееся с ощущениями, в которых, как всем известно (и это правильно) и дается нам объективная реальность, названная словом «материя». Именно эта рассудочная позиция стала отправной точкой научного познания, всегда начинающегося от мира («Человек от мира» в себе обнаруживает только то, что он уже изначально обнаружил в мире).
Тем более, что со временем не единое как таковое, которое было в центре внимания «ушедших творцов», а сам текст превращается в объект познания. Другими словами, происходит отделение текста от творца. И это становится основанием для появления т.н. «гуманитарных наук», которые начали позиционировать себя как науки о культуре.
И. Т. Касавин, характеризуя по существу культуроцентристскую позицию М. М. Бахтина, говорит: «объектом[выделено нами-Авт.] гуманитарного познания, по Бахтину, выступает текст как первичная данность, с которой имеют дело все науки гуманитарного цикла» [Касавин 2007: 66]. Сам же М. М. Бахтин писал о том, что «весь методологический аппарат математических и естественных наук направлен на овладевание вещным, безгласным объектом, не раскрывающим себя в слове, ничего не сообщающем о себе.
Познание здесь не связано с получением и истолкованием слов или знаков самого познаваемого объекта» [Бахтин 1975: 163]. В этих словах четко обозначена демаркация между естествознанием и гуманитарными науками. В ее основе лежит принцип абсолютного различения мира и культуры. Перефразируя Р. Киплинга, можно сформулировать этот принцип так: «мир есть мир, культура есть культура, и им никогда не сойтись».
Заявив о своем особом «научном» статусе, гуманитарные науки по существу открыли двери иррациональному, связав с ним творчество, а культуру сделав «обиталищем» иррационального. Как говорил И. Т. Касавин в своем выступлении на вышеупомянутом «Круглом столе», в культуроцентристской линии, ведущей от Ф. Шлейермахера через В. Дильтея, Ф. Ницше к неокантианцам Баденской школы, О. Шпенглеру, позднему Э. Кассиреру, позднему Гуссерлю, позднему Л. Витгенштейну, неофрейдизму) «реализовывало себя стремление обосновать особый эпистемологический статус гуманитарных наук, или наук о культуре, существенно отличный от того, что в английском языке называется hard science.
Ключевыми для данного направления исследований и его более поздних последователей в XX веке стали не только традиционные категории языка, сознания, культуры и истории, но и только вводимые в научно-философский оборот понятия деятельности, игры, символа, функции, коммуникации, жизненного мира. Гуманитарная мысль в России (Г. Г. Шпет, Л. С. Выготский, М. М. Бахтин, М. К. Петров, Ю. М. Лотман) оказалась особенно восприимчива к этой линии развития и внесла немалый вклад в разработку указанных понятий» [Касавин 2007: 66].
Утверждению господства иррационального в сфере культуры способствовало, на наш взгляд, то, что, отождествив себя с разумом, наука (естествознание) дала ему возможность использовать ее терминологию и ее авторитет у «здравомыслящих людей». В то же время, узурпировав разум, наука все достижения разума, все его «прозрения», «прорывы к сущности», истолковывала как собственные достижения, собственнонаучные достижения. «Наука же становится наукой только тогда, - говорит В. С. Степин, - когда она осваивает не только то, что уже дано в практике сегодняшнего дня. Она открывает такие предметные миры, которые еще не освоены в практике и могут быть освоены только в возможных практиках будущего.
Для этого она формирует слой теоретического знания. Посредством него осваиваются такие объекты и их закономерности, с которыми человек еще не имел дела в практике и которые начинают практически осваиваться только после их теоретического освоения» [Степин 2007: 59].
Обратим внимание на выражения: «она (то есть, наука) открывает…»; «…она (то есть, наука) формирует слой теоретического знания…»; «…посредством него (то есть, слоя теоретического знания) осваиваются такие объекты…».
Но, и это известно, именно разум, направляемый интенцией к бытию, изначально открывает, формирует и осваивает то, что составляет разнообразное содержание целостной сущности вещей и те глубинные, реально-бытийные связи, которые и называются «законами». И которые потом наука приписывает материи, «объективной реальности, данной нам в ощущениях», руководствуясь рассудочным принципом «физика, да убоись метафизики».
Очевидно, что если из науки убрать «разумную составляющую» (то есть, «бессмысленную метафизику»), тогда в ней не останется ничего, кроме так называемых «дескриптивных (описательных)» предложений, плоских «концепций» (типа концепции «экономического человека»), и «законов», полученных путем обобщения полученных эмпирическим путем данных. Таким будет «научный универсум», среда существования «нормального ученого», то есть, «научного работника».
В такой среде и вырабатываются вышеуказанные «методологические схемы» в целях бесконечного тиражирования того, что было открыто разумом в реальности бытия, и то, что затем рассудок приписал материи. Тем самым рассудок получает возможность выступать в роли разума, требуя при этом верховенства.
Именно такую «рассудочную науку» позитивисты и объявили в свое время тем эталоном, которому и должны следовать «гуманитарии» и «обществоведы». В том числе и политологи.
Но как впоследствии выяснилось, такая «чистая» наука оказывается совершенно бессильной перед деструктивной слепой агрессивностью иррационального, не способного противостоять разуму, но легко справляющегося с рассудком, «беда» которого состоит в том, что он не любит разум, но еще более не любит, точнее, страшится, иррационального. В то же время рассудок устремлен к верховенству. В присутствии разума такое верховенство невозможно. Изгнание же разума влечет за собой приход «демонов» иррационального («Сон разума порождает чудовища»), угрожающих самому существованию рассудка. И вряд ли «методологические схемы» естествознания, которыми В. С. Степин предлагает «гуманитариям» руководствоваться, смогут этих «демонов» усмирить.