Но «реальным» предметом обществознания и гуманитарных наук являются «телесно-ориентированные» человеческие индивиды, обладающие индивидуальным сознанием и волей. Следовательно, чтобы стать объектами научного познания они должны быть соответствующим образом «сконструированы», то есть, не только быть «запрограммированы» по основанию объекта, но и поставлены в такие искусственно созданные условия, в которых индивиды вынуждены исполнять роль объекта, уже «поддающегося» научному исследованию.
Другими словами, чтобы стать объектом социально-научного познания, человек должен быть (существовать) им «на деле» в «пространстве» особого «социального универсума», особого «социального космоса», в котором социальное положение индивида «реально» определяется по критерию принципа примата общественного над индивидуальным, рационального над иррациональным, объектного над субъектным.
Полагаем, что только при наличии «тотального» ограничения поведения людей в «пространстве» общества и возможно «сближение» обществознания с естествознанием в плане использования тех «методологических схем», которые уже выработаны в сфере естественнонаучного познания, и которые изначально ориентированы на объект. «Позиция, - утверждает В.С.Степин,-согласно которой в гуманитарных науках все не так, как в естественных, скрыто означает, что в этой области нельзя ничего заимствовать из методологии, развитой на материале естествознания. Но тогда мы закрываем путь, по которому чаще всего шло человеческое познание» [Степин 2007: 60]. Это утверждение, полагаем, будет верным при условии наличия в обществе указанных выше «тотальных ограничителей» поведения людей.
Обратим еще раз внимание на то, что речь идет о «методологических схемах», которые уже были выработаны в естественных науках и которые, действительно, базировались на декларациях строго - объектного мировоззрения. Только в «пространстве» исторически-определенного «научного универсума», куда входит и где «фиксировано» пребывает субъект научного познания, мир как совокупность разнородных вещей предстает (ему, субъекту) как собственно «научнопостигаемые предметные миры». Следовательно, чтобы социально-гуманитарное познание стало «по-настоящему» научным, необходимо, чтобы общество получило статус «мирового объекта», а так называемые «общественные законы»-статус «объективных законов».
Следовательно, чтобы человеческий индивид стал субъектом социально-научного познания, субъектом научной деятельности, он прежде должен получить соответствующую спецификацию. То есть, должен, согласно вышеприведенной трактовки культуры, особым образом «запрограммироваться», «окультуриться». «Он,- говорит В.С. Степин,- должен не только освоить сложившиеся средства, методы и образцы их применения, но и усвоить некоторые презумпции научного этоса.
Главные из них две, соответствующие кардинальным установкам научного познания. Первая - ищи предметно-объектное знание, а вторая-наращивай истинное знание. Первое полагает запрет на умышленное искажение истины («Платон мне друг, но истина дороже»). Вторая- запрещает плагиат. Ученый не должен только повторять то, что уже было сделано до него, и считать, что этого достаточно. Он должен открывать новое. А для этого нужно четко отделить новое от того, что было уже известно» [Степин 2007: 60].
Таким образом, видим, что «формирование» (конструирование) субъекта «настоящей» (то есть осуществляющейся по канонам естествознания) социально-научной деятельности предлагается осуществлять по основанию программы, жестко ориентированной на «объектную составляющую человеческой деятельности», т.е. ориентированной по основанию объекта, который существует в мире, то есть вне культуры.
Конечно, определяя ту или иную программу, которой подчиняется та или иная человеческая деятельность, как элемент культуры, можно полагать, что достаточно «запрограммировать» индивида по основанию норм и ценностей какой-либо деятельности, как он превратиться в «реального» субъекта данной деятельности. Отсюда, в частности, следует, что принятие социально-гуманитарными науками (в том числе и политологией) вышеуказанных установок («программ») естественнонаучного познания и призвано обеспечить «действительную научность» этих наук.
Напомним о том, чем закончилась попытка применения идеалов научности и объективности к гуманитарному знанию, которая имела место в середине XIX века. В то время «филология и лингвистика, психология, социальная и культурная антропология приобретали институциональный статус в качестве эмпирических наук.
Предметы и методы гуманитарных наук оценивались по аналогии с предметными областями и методологическими арсеналами математики и естествознания, причем именно последние выступали образцами объективности и точности. Г. Т. Фехнер, Э. Тайлор, Ф. Соссюр каждый на свой лад формулировали и пытались реализовать программу онаучивания гуманитаристики, но позитивисты Венского кружка вынесли всем эти попыткам негативный вердикт» [Касавин 2007: 66].
Не избежала этой операции «онаучивания» и подобного вердикта и политология.
Дело в том, что «объектно-запрограммированный» «научный работник» («научный политолог») начинает воспринимать себя «гражданином мира», свободным от «ценностей», норм и идеалов культуры, установлений общества, которые все, без разбора, отбрасываются им как «предрассудки», «мифы», «стереотипы». Более того, он начинает воспринимать свою «мировую позицию» как позицию демиурга и транслятора тех «объективных» законов, по которым должны существовать сообщества людей, превращаемых, таким образом, в «живые идеализации», послушно демонстрирующие «на деле» (т.е. в характере своей жизнедеятельности) «истинность» той или иной научной теории.
Но люди не куклы в руках кукловода («объективных законов»), что неоднократно доказывалось как в истории человеческой практики, так и в истории познания человеческих сообществ.
Это стало очевидным и в политической науке, когда в явном виде была сформулирована проблема «скрытых ценностей». «Можно сколь угодно много, - пишет в этой связи Э. Хейвуд,- говорить о том, что те или иные концепции и теории политики свободны от ценностей, при ближайшем рассмотрении всегда обнаруживается, что это не так. Зачастую ценности до такой степени слиты с фактами, что отделить их друг от друга и рассмотреть по отдельности просто невозможно. Концепции и теории всегда формулируются на основе тех или иных исходных представлений о человеке, обществе государстве и так далее,- и во всем этом, как ни смотри, всегда скрыто присутствует тот или иной политический или идеологический подтекст» [Хейвуд 2005: 20-21].
Поэтому не случайно, что уже с 60-х годов XX-го столетия бихевиоризм столкнулся с серьезной критикой внутри самой политической науки и политической философии. Распространились заявления, что он сузил границы политического анализа, мешая ему выйти за границы непосредственно наблюдаемого, что сводит политологию к анализу узких проблем в таких областях, как электоральное поведение, где бихевиоризм, действительно, до сих пор дает ценные результаты, что склонил целое поколение политологов от традиции нормативной политической мысли. «Более того, - пишет Э.Хейвуд, - под вопросом оказались научные основания бихевиоризма. Основанием для заявлений в том духе, что бихевиоризм объективен и надежен, является претензия на то, что он «свободен от ценностей», то есть, не искажен какими-либо этическими или нормативными убеждениями и представлениями. Все дело, однако, состоит в том, что стоит сделать фокусом анализа наблюдаемое поведение, трудно осуществить что-либо большее, чем описать существующие политические отношения и учреждения, в чем внутренне заложено одобрение политического статус-кво. Эта консервативная тенденция была продемонстрирована в том, что «демократия», в сущности, была переосмыслена в терминах наблюдаемого поведения. Таким образом, вместо того, чтобы означать «народное самоуправление», демократия стала пониматься как борьба элит за завоевание власти через механизм выборов. Другими словами, демократия стала означать то, что происходит в так называемых демократических политических системах развитого Запада» [Хейвуд 2005: 17].
Важнейшим итогом борьбы с бихевиоризмом вкупе с новыми идеями и темами, которые появились в политологии в последней четверти XX века Например, развитие с 1970-х годов феминистского направления, которое существенно обогатило понимание гендерных различий в обществе; возникновение направления «нового институционализма», в рамках которого фокус внимания сместился от формальных и структурных качеств общественных институтов к их более широкому общественному значению и их действительной роли в политическом процессе; выдвижение «зелеными» требования осуществлять целостный, холистический подход к политическому и социальному анализу; критика социально-критической теории неомарксизма всех видов социальной практики (эта критика осуществлялась на базе достижений самых разных мыслителей - от З. Фрейда до М. Вебера); зарождение теории дискурса, которая возникла в лоне постмодернизма, отвергавшего возможность достижимость абсолютной истины, принимаемой всеми и каждым [Хейвуд 2005: 19]. 2 «С разочарованием в бихевиоризме в 1970-х годах возрастал интерес к нормативной проблематике, что отражено в работах таких теоретиков, как Джон Роулс… и Роберт Нозик…» [Хейвуд 2005: 17]. Хейвуд не произносит слово «философия»: он не хочет признаться в разочаровании в «сугубо» научном подходе к политической реальности, ибо тогда он должен говорить о политологии как о философской дисциплине, ибо тогда понятия и категории политологии должны трактоваться по основанию онтологии, пускай отличной от онтологии прошлого, но все же онтологии. , стало понимание того, что «политическая философия и политическая наука уже не воспринимаются как разные и при этом соперничающие дисциплины: сегодня это очень близкие друг другу способы постижения политической реальности» [Хейвуд 2005:20]. В этом заявлении столь авторитетного специалиста в области политологии, каковым является Э. Хейвуд, содержится как приглашение философов к равноправному сотрудничеству в деле постижения явлений «политической реальности», так и признание того, что исключительная ориентация на «методологические схемы», выработанные в сфере естественных наук, не приносит успех в тех областях познания, которые имеют дело с т.н. «человекоразмерными» явлениями, не поддающимися «объективированию».
Пикантность ситуации состоит еще и в том, что нынешнее состояние естествознания (состояние «неклассической» и даже «постнеклассической» науки) как будто не позволяет нам в нем искать критерия для разграничения социально-гуманитарного (вненаучного) знания и социально-гуманитарной науки, ибо в настоящее время «мы сталкиваемся с непростой проблемой демаркации науки и вненаучного знания. Их взаимодействие и взаимопроникновение сегодня уже не нужно доказывать. Оно характерно как для социально-гуманитарных, так и для естественных наук и составляет важный аспект социокультурной детерминации научного познания» [Степин 2007: 58].
Другими словами, утверждается, что и в сфере естествознания происходит достаточно радикальное изменения «стиля рациональности». Причем, как признает сам В.С. Степин, именно в социальногуманитарных науках «некоторые признаки неклассической и постнеклассической рациональности проявились раньше, чем в естествознании. Именно здесь наука столкнулась с особым типом объектов, которые принадлежат к саморазвивающимся, человекоразмерным системам, где человек и его деятельность становятся компонентом и системообразующим фактором системы» [Степин 2007: 64] .
Однако, и в этой ситуации, по глубокому убеждению В. С. Степина, несмотря на «странность» предметов социально-гуманитарного познания (например, «общественное мнение» - «странный» предмет познания), они должны трактоваться с научной точки зрения, то есть как объект, и познаваться по «объектным методологическим схемам». На это, в частности, указывает и то, что, даже говоря о «саморазвивающихся, человекоразмерных системах», В. С. Степин употребляет термин «объект» («…наука столкнулась с особым типом объектов [выделено нами-Авт.]…»).
Вопрос, однако, на наш взгляд, состоит даже не в том, возможно ли, чтобы современная политология руководствовалась парадигмами классической науки в то время как современные науки о мире (естествознание) следуют нормам и идеалам «неклассической науки». Гораздо более актуальным будет принципиальный вопрос о том, является ли оправданным с точки зрения действительности политологического познания, если явления «политической реальности», так или иначе обусловленные «фактором человека» (или, по крайней мере, связанные с ним), с его (человека) сознанием, с его психикой, интенциями, смыслами, ценностями, наконец, с уникальностью поведения, обусловленной его телесностью, будут редуцированы к неким «объективным политическим законам», а сам человек, следовательно, будет редуцирован, а точнее, представлен в «образе» вещи, объекта, послушно подчиняющегося таким «объективным законам»? Пускай даже при этом будут делаться оговорки, что политологические объекты - это «странные», «человекосоразмерные» объекты, что политические явления «в принципе не могут быть подвержены однозначному толкованию и оценке» [Соловьев 2006: 16], что политическое поведение людей «формируется в сложнейших сочетаниях причинно-следственной и функциональной зависимостей, круговых и линейных, волновых и циркуляционных типов политических изменений» [Соловьев 2006: 16], что «все это существенно снижает возможности формирования устойчивых зависимостей и тем более открытие универсальных закономерностей в политике» [Соловьев 2006: 16].
В любом случае позиционирование политологии как науки с необходимостью (и в этом совершенно прав В. С. Степин) потребует «программирования» деятельности субъекта политологического исследования по основанию объекта, а также потребует «программирования по основанию объекту» поведение определенных индивидов, ибо в отличие от действительного объекта естествознания (даже если мы создаем объект естествознания в формах нашей деятельности, это в любом случае будет реально-мировая вещь) за любым объектом социо-гуманитарного познания в своей действительности всегда стоит человек в его телеснобытийной целостности, и потому в любом случае мы будем дело с ситуацией «как бы субъект научного познания как бы познает как бы объект».
С этой точки зрения отказ от бихевиоризма как от универсального политологического исследовательского подхода к политическим явлениям и обращение к «неинституциальному», «ориентационному» анализу, выражающему «особые формы ориентации населения на политические объекты» [Соловьев 2006: 372], которые (ориентации) в их совокупности и были обозначены Г.Алмондом термином «гражданская культура» («политическая культура»), по существу ничего не меняет в статусе политологии, интерпретирующей себя как науку. Просто в поле зрения исследователя-политолога, руководствовавшегося естественнонаучными «методологическими схемами», попадает еще одно явление человека в «пространстве» политической реальности, которое должно интерпретироваться как объект научного познания, то есть, должно быть «освоено» наукой.
Чтобы сделать эту мысль яснее, обратимся к истории появления термина «политическая культура», который «относится к психологическим ориентациям людей и обозначает определенную «психологическую матрицу», определяющую отношение людей к таким феноменам, как партии, правительство, конституция, как все это выражается в убеждениях, ценностях и смыслах» [Хейвуд 2005: 252].
Классической работой, в которой впервые стал употребляться термин «политическая культура» («гражданская культура»), стала «Гражданская культура»(The Civil Culture, 1963), в которой ее авторы Г. Алмонд и С. Верба для анализа специфики политических систем пяти стран (США, Великобритания, Западная Германия, Италия, Мексика) привлекли опросы общественного мнения. Одна из целей, которые ставили авторы этой работа, была попытка ответить на вопросы: «почему в период между двумя мировыми войнами в Италии, Германии и ряде других стран потерпели крах демократические правительства?» В 1980-х и 1990-х годах интерес к феномену политической культуры был инициирован проблемой «кризиса социального капитала» и падения гражданской активности в США. ; «почему демократия с таким трудом пробивает себе путь во многих развивающихся странах?» В начале 1990-х годах похожий вопрос был поставлен в связи с демократическими реформами в России и в других странах бывшего «коммунистического блока». ; «почему одинаковые по форме институты государственной власти в разных странах действуют порой совершенно по-разному?» [Соловьев 2006: 373].