Уфимский государственный нефтяной технический университет
Политическая культура как категория политической науки и политической философии
Бондаренко Г.В., Гареев Э.С., Яковлева Р.П.
Главным тезисом статьи является суждение о том, что политическая культура, ставшая с 50-60-х годов прошлого столетия одним из предметов политологического исследования и одним из понятий политологии, должна трактоваться как главная, базовая, категория политологии, раскрывающая политику в ее культурном измерении, то есть как многогранную политическую деятельность государства, осуществляемой по основанию культуры.
Очевидно, что такое понимание политической культуры, в свою очередь, должно опираться на определенную философскую трактовку культуры.
Поэтому целью нашего рассуждения будет установление условия, при котором политология, которая с XIX века упорно стремится «позиционировать» себя в статусе собственно науки, получит действительную возможность вновь утверждать себя и как собственно политическую философию, которую современная политология признает лишь в статусе некоей внешней по отношению к себе «субдисциплины», изучающей политику в качестве «органической составной части всей совокупности социальных, природных и космических (символизирующих специфическую часть природных) явлений» [Соловьев 2006: 18].
Мы говорим «вновь», имея в виду, что политические идеи и учения изначально вырабатывались в рамках обще-философских рассуждений о мире, обществе и человеке, и образовывали корпус так называемых «политико-философских учений» (точнее, «философско-политических учений»). Среди выдающихся мыслителей, внесших большой вклад и в становление и развитие политической мысли, называют философов Платона, Аристотеля, Августина Блаженного, Фому Аквинского, К. Маркса - представителей т.н. «нормативистского направления» в политической философии, которых в большей степени интересовало не «сущее», но «должное»- не «что существует», а «что должно быть»: «в чем состоит благая жизнь человека»? «каким должно быть государство, чтобы обеспечить достижение состояния благой жизни человека»? «какой должна быть политика, чтобы обеспечить достижение состояния благой жизни человека»? Мы полагаем, что ценностно-истинностный критерий политологического научного исследования может быть сформулирован только в рамках философско-нормативистской теории, ибо главная задача и ценность политологии в том и состоит, чтобы отвечать на вопрос:
«на каком истинном основании должна базироваться политика данного государства?». Проблема состоит в том, что все вышеназванные философы-нормативисты (в том числе и К.Маркс) основывали политологию на всеобще-мировых («Высшее благо», «Бог», «Абсолютный Дух», «Материя») и, следовательно, на внешних для нее, основаниях. Это, полагаем и привело к тому, что политологи, вместо того, чтобы инициировать поиск и утверждение своего собственного для политологии философского основания, радикально отказались от «всякой метафизики» и стали позиционировать политологию как сугубо научную дисциплину. . Напомним также, что и становление политологии как политической науки во многом обязано философской деятельности таких мыслителей, как Н. Макиавелли, Монтескье, Дж. Локка, Д. Юма - представителей т.н. «эмпирической традиции» или «дескриптивного политического анализа» в политической мысли, в центре внимания которого были политические институты. Если «нормативисты» вырабатывали суждения и предписания, то эмпирики придерживались положения о том, что только опыт может быть единственной основой знания, а все гипотезы и теории должны проходить проверку наблюдением. Эмпирики использовали «дескриптивный анализ» с целью объяснения политических явлений, а не предписывания политической реальности норм и правил, которым она должна следовать. Тем самым они стремились создавать объективную и беспристрастную картину «политического мира» как он есть на самом деле. К началу XIX века эта установка оформилась как позитивизм, ярким представителем которого был также философ О.Конт.
С конца XIX века, как известно, политология, стремясь освободиться от «бессмысленной метафизики», стала утверждать себя в статусе политической науки как самостоятельной научной дисциплины в рамках социальной науки, которая вкупе с экономикой в это время трактовалась как «настоящая наука». Заявка на обретение статуса науки с необходимостью потребовала основывать политическое исследование на фундаментальных принципах естественнонаучного познания, каковыми являются аналитизм и редукционизм.
Одним из результатов следования этим принципам явилось утверждение в политологии в 50-80-х годах прошлого столетия такой формы политического анализа как бихевиорализм, основанного на бихевиоризме, направления в психологии, которое базировалось на постулате, утверждающего, что социо-гуманитарные (в том числе и политологические) теории должны строиться исключительно на изучении поведения человеческого индивида (объекта познания), которое поддается наблюдению и дает количественно измеримые данные. Таким образом, в политологию вошли парадигмальные установки естественных наук, среди которых одно из первых место занимает установка на объектность познания.
Возникнув вследствие утверждения в Европе Нового времени типа культуры, основанного в первую очередь на интенции к явлениям «не-живого» мира, наука (естествознание) начала свое триумфальное шествие в сфере познания мира, постепенно расширяя границы так называемого «научного универсума» за счет включения в его пределы все новых и новых явлений действительности и, конечно, самого человека. Но, подобно царю Мидасу, превращавшему все, к чему он прикасался, в золото, наука, прежде чем сделать то или иное явление действительности предметом своего интереса, превращает это явление в объект В. С. Степин совершенно прав, утверждая в этой связи: «… наука изучает все только как объект. К чему бы она не прикоснулась, все для нее объект, управляемый определенными законами, и она стремится открыть эти законы» [Степин 2007: 59].. «Все, что познается наукой - есть объект, или свойство объекта, или отношение между объектами».
Именно такова общетеоретическая установка «классической науки», идеалы которой многие ученые и сейчас оценивают как идеалы «настоящей науки», призванные служить базисом и для познания человека, общества, культуры и «политической реальности».
Эта установка требует резкого разведения объекта и субъекта познавательной деятельности. Несмотря на утверждение в современной науке парадигм «неклассической науки» с ее все возрастающей ориентацией на субъектный аспект научно-познавательной деятельностиЭта установка «просвечивает», на наш взгляд, в «методологическом анархизме» П. Фейерабенда, в трактовке К. Поппером естествен-нонаучных теорий исключительно как гипотез, в стремлениях оценивать истинность научных теорий не по основанию их соответствия «объективной реальности», а по основанию их «эффективности» с точки зрения достижения познавательной цели, сформулированной самим исследователем и по основанию результата конвенции, признанного «научным сообществом». Признаком появлением данной тенденции в сфере современного естественнонаучного познания явилось и оживление в XX веке дискуссии между «реалистами» и «инструменталистами»., до сих пор в мире ищутся «скрытые параметры», обнаружение которых позволило бы вновь возродить ньютоновскую (классическую) науку с ее идеалом объективного всеобщего закона Как известно, у Ньютона роль такого «всеобщего» и «абсолютного» закона играл физический закон тяготения..
По мнению ряда современных ученых-политологов несомненно актуальной продолжает оставаться задача утверждения политологии на твердом, научном базисе «настоящей науки». Поиск такого базиса вполне обоснован, ибо в нем (в поиске) выражено определенное стремление превратить политологию в «настоящую (номотетическую) науку», то есть в науку, объясняющую политические явления по основанию объективных законов. Не удивительно, что и российская политологическая (и социально-гуманитарная в целом) мысль, после освобождения из плена «идеологем» марксистской философии, в поисках своей самоидентификации пытается опереться в том числе и на «базисные методологические схемы», выработанные в сфере естественнонаучного познания В то же время осознается «факт дефицита фундаментальных исследований по ключевым проблемам политической науки, таким как понятие политического вообще, политическая философия, социология политики, власть, государство, методология политического исследования и др.» [Гаджиев 2008: 34]..
Обратимся в этой связи к материалам «Круглого стола», посвященных проблемам философии и методологии гуманитарных наук Имеется в виду совместный «круглый стол» двух журналов: «Вопросы философии» и «Эпистемология & философия науки». В рабо-те «круглого стола» принимали участие: В. А. Лекторский, В. С. Степин, И. Т. Касавин, В. Г. Федотова, Е. А. Мамчур, Л. А. Микешина, В. П. Филатов, Л. А. Маркова, В. Н. Порус, Б. И. Пружинин. После знакомства с материалами этого «круглого стола» у нас возникло впечатление, что над участниками данного обсуждения как бы витали две «тени»: тень «настоящей», укорененной в объективных законах мира, науки, идеалы и нормы которой, как полагают, регулируют естественнонаучное познание, и тень «культуроцентризма», сторонники которой, как известно, утверждают особый статус социо-гуманитарных дисциплин, не имеющий ничего общего с методологией естественных наук., сосредоточившись в первую очередь на позиции В. С. Степина, который в своем выступлении говорил о необходимости проведения демаркационной линии между социально-гуманитарным знанием и социально-гуманитарными науками с целью утверждения последних в статусе собственно научных дисциплин, стремящихся к получению т.н. «объектного знания». «Для выяснения специфики социально-гуманитарных наук очень важно провести различение их и социально-гуманитарного знания. Социальногуманитарное знание включает в себя не только науку, но и обыденный здравый смысл, эссеистику, публицистику, художественную критику, литературу, т.е. это огромный массив знания, который служит программами жизнедеятельности человека. И он транслируется в культуре, имеет в ней представление в виде разных семиотических систем, способов их усвоения, процедур обучения и т.д.» [Степин 2007: 58].
Обратим внимание, что В.С. Степин, говоря о социально-гуманитарном знании, использует выражение «…огромный массив знания, который служит программами жизнедеятельности человека». Сравним с тем определением культуры, которое он дал несколько лет назад в «Новейшем философском словаре»: «Культура (лат. culture - возделывание, воспитание, образование) - система исторически развивающихся над-биологических программ человеческой деятельности, поведения и общения, выступающих условием воспроизводства и изменения социальной жизни во всех ее основных проявлениях» [Степин 2001: 527].
Учитывая это определение культуры, можно прийти к выводу, что В. С. Степин предлагает разводить социально-гуманитарное знание и социально-гуманитарную науку, вводя последнюю в область науки как таковой, а социально-гуманитарное знание оставлять в «пространстве» культуры. Если считать это наблюдение верным, тогда (как будто!) можно утверждать, что демаркация, о которой говорит В.С. Степин -это прежде всего демаркация между наукой и культурой.
В.С. Степин совершенно прав, когда в полном соответствии с логикой утверждает, что «когда мы говорим о научном познании, то мы понимаем, что есть разные области этого знания, но есть и то общее, что делает науку наукой» [Степин 2007: 58]. Поэтому очевидно, что социально-гуманитарная наука (в том числе и политология), раз она называется «наукой», должна обладать общими для науки как таковой признаками.
Сама же наука, результаты которой трактуются в современной философии как то, что дано в форме особой человеческой (научной) деятельности [Федотова 2007: 58], В. С. Степиным интерпретируется как такая программа человеческой деятельности, «которая имеет дело только с объектной составляющей деятельности» [Степин 2007: 59]. Отсюда и следует, что наука как таковая (по основанию «быть объектной программой») является особым «элементом» культуры.
Забегая несколько вперед, заметим, что наука, на наш взгляд, по основанию ее ориентации на мир, должна выводиться за пределы культуры, ибо позиция объекта (позиция мира как такового) представляется такой «системой координат», находясь в которой ученый обретает статус «универсального исследователя», способного познавать все сущее, в том числе и культуру.
Для подтверждения этой мысли приведем следующее высказывание В. С. Степина: «что же касается субъектной составляющей, то ее тоже можно изучать научными методами. Но тогда субъектная компонента рассматривается как особый объект. Объектом науки может быть все, что угодно. Она может изучать как природные, так и социальные объекты, состояния человеческого сознания, культуру, типы рефлексии, в общем, она может сделать [выделено нами-Авт.] объектом любые фрагменты и феномены бытия» [Степин 2007: 59].
В связи с этим правомерно спросить: «можно ли поставить знак равенства между «сделать объектом познания» и «сконструировать объект познания»? социальный политологический естественнонаучный
В. С. Степин достаточно определенно понимает данную познавательную ситуацию, утверждая зависимость (производность) объекта научного познания от деятельности человека. «Мы традиционно, - говорит В. С. Степин в этой связи,- в учебниках пишем, что естественные науки изучают природные объекты, которые даны субъекту с самого начала, и они как бы не зависят от него, а социальные объекты-человеческое творение, зависят от него. Это утверждение также требует корректировки. Здесь продемонстрирован взгляд на природные объекты с позиций созерцательной (недеятельностной) парадигмы. Но если рассматривать природу в современной парадигме, то все, с чем человек имеет дело, дано ему в форме его же деятельности, и он там присутствует со всей своей деятельностью. И в этом смысле в познаваемой человеком природе есть и человеческое измерение. Так что жесткое различие между объектом природы как данным вне деятельности и социальными объектами, которые сконструированы деятельностью, требуют уточнения» [Степин 2007: 61].