Не будучи тронут софизмами любви, Храповицкий более трезво и иронично смотрел на современную ему ярмарку тщеславия. И потому делал нередко в тексте те добавления «от себя», которые позволяют говорить о нем уже даже не как о переводчике, но как о соавторе «Любовного лексикона». Соавторе, который не столько переводит текст, сколько претворяет французскую любовную риторику в сатирический, эпиграмматический взгляд на мир, более свойственный русскому духу и русской традиции, предвещая тем самым слог комедий Фонвизина или Лукина.
Как переводились на русский язык либертинские романы
Переводить на русский язык словарь любви -- дело, как мы видели, рискованное. Но есть здесь и возможность послабления: то, что не укладывается в собственные представления и не поддается переводу, можно опустить, как это, собственно, Храповицкий и сделал.
А между тем XVIII в. создает во Франции -- наряду и уже после галантных и куртуазных романов -- иной, значительно более откровенный уже не столько в изображении чувств, сколько чувственности текст, который ныне определяется как либертинский роман. Жесткие, на грани порнографии эпатирующие сцены чередуются в этом типе романа с философскими рассуждениями на тему любви, чувственности и естественных потребностей человека О том, что эротические и даже порнографические описания легко поддаются в нем реверсивной трактовке -- не столько (и не только) игривые, соблазнительные сцены, сколько резкая критика и общества, да и самого либертинажа, скрывающаяся за мнимой игрой, -- см. в особенности: [Делон 2013: 11-12; Дмитриева 2009]. Тенденция философствования просматривается также и в названиях этого типа романов: «Тереза-философ» маркиза Жана-Батиста Буайе д'Аржана, анонимная «Исповедь куртизанки, ставшей философом», «Философия в будуаре» маркиза де Сада..
Русская литература, отличавшаяся в целом (во всяком случае в XVIII и первой половине XIX в.), как писал Жорж Нива, даже не столько «пуританской строгостью нравов» (ведь «пробовала же себя русская нонконформистская литература и прошлых веков, и современная на поприще порнографии, брани и т. д.»), сколько «негибкостью» языка в эротической сфере [Нива 1999], казалось бы, должна была пройти мимо этого типа романа, предпочтя ему романы авантюрные, галантные, но отнюдь не либертинские О том, что потребность в любовной теме, традиционно находившейся за пределами литературы, удовлетворялась фольклором, см.: [Топорков 2007; Огибенин 1992: 199-205]. Сферу чувственности «обслуживала» и так называемая мужская поэзия, впрочем, мало приспособленная как для дамского слуха, так и для печати. На эту тему см.: [Огибенин 1992: 194-197]..
В этом смысле характерно, что и само слово либертинаж (libertinage)со всеми возможными его производными отсутствует в русских толковых словарях (включая [БАСРЯ (9)]) Любопытно, что в европейских языках мы также не имеем полного аналога французским понятиям libertinageи libertin.Так, в немецком языке, как собственно и в русском, на первый план выходит значение `вольнодумец' -- Freidenker, Freigeist.В английском языке либертен скорее шутник -- wit, droll,что более соответствует французским bel esprit, plaisantin.Свободным философом, freetinker,он становится лишь к концу XVIII в., в эпоху революции [Abramovici1997].. Исключение составляют словари иностранных слов и выражений. Впрочем, и они свидетельствуют о том, что слова либертен(libertin) и либертинаж(libertinage), применяемые в отношении людей «распутного, разнузданного поведения», на русский язык не переводились, а чаще использовались во французском написании [Бабкин, Шенденцов 1994: 804]. Цитата из «Воспоминаний» Ф. Вигеля, которая нередко приводится в подобного рода словарях, лишний раз показывает, что в русском обиходе слово либертен имело коннотации скорее нравственные (точнее -- безнравственные), чем политические (ср.: «Он представил обвиняемого великим шалуном, что было и правда; но он по самом себе мог знать большую разницу между либералом и libertin» [Вигель 2005: 308]). В наиболее полном на сегодняшний день французско-русском словаре, составленным В. Гаком и Ж. Триомфом, слово libertin в качестве прилагательного переводится как «распущенный, распутный, непристойный» и только как существительное получает уже два значения: не только 1) «распутник, развратник», но и 2) «вольнодумец» [Гак, Триомф 2006: 590]. Обратим внимание и на следующий любопытный момент: обратный перевод слова вольнодумец на французский язык уже не возвращает нас непосредственно к значению «libertin», но дает иной синонимический ряд, а именно: esprit fort, libre penseur, и лишь на третьей позиции появляется libertin, да и то -- применительно к Франции XVII в. [Щерба и др. 2004].
Ситуация эта чрезвычайно показательна, ибо отражает не только историческую непереводимость понятий либертен (либертинаж), но также и историческую несовместимость культурных типов. Действительно, наиболее близко подходящее к французскому libertin русское слово вольнодумец в русской исторической действительности означало нечто иное: политическое значение явно превалировало в нем над нравственным. Вольнодумство в России исторически смыкалось с либерализмом, политическим вольномыслием, скептицизмом (критическим или и вовсе отрицательным отношением к существующим порядкам, и в первую очередь к религии), с вольтерьянством Ср. в повести С. Т Аксакова «Наташа»: «Он (учитель. -- Е. Д.) был либерал, вольтерьянец, по тогдашнему выражению» [Аксаков 1986 (3): 276]. Об ориентации русских вольтерьянцев («волтеристов», «волтерианцов») и в теории, и «на практике» не столько на самого Вольтера, сколько на его образ, сложившийся в России на рубеже XVIII и XIX вв., см.: [Заборов 2011; Немировский 2011]. и даже франкмасонством и лишь в слабой степени коррелировало с ветреностью, легкомыслием, сластолюбием, развратом и эстетством, включавшимися в семантическое поле французского libertinage.
Но и здесь нас ожидает очередной парадокс: несмотря на все вышесказанное, несмотря на пресловутую установку русского читателя и русского переводчика на целомудрие, о котором писал еще В. В. Сиповский [1909: 162], переводчики не прошли и мимо этого типа литературы. Более того, можно даже сказать, что французских либертенов переводили в России на рубеже XVIII и XIX вв. достаточно обильно.
Пожалуй, по количеству русских переводов на первом месте можно назвать маркиза Жана Батиста д'Аржана (Аржанса), которому ныне почти единодушно приписывают авторство знаменитой «Терезы-философа» (впрочем, как раз этот роман на русский язык переведен в ту пору не был На русском языке роман, ошибочно приписанный маркизу де Саду, был опубликован лишь в 1992 г. (Маркиз де Сад. Философия в будуаре. Тереза-философ. Минск: Пром.- коммерч. компания «Белфакс», 1992).), а также определенное влияние на «Почту духов» Крылова [Разумовская 1978]. Среди его романов на русский язык были переведены следующие: Счастливый Флорентинец, или Жизнь графа де ла Валле: Соч. Г. д'Аржанса / Пер. с фр. (СПб.: Тип. Сухопут. кадет, корпуса, 1763); О блаженной или благополучной жизни, с прибавлением рассуждений о приятной и рассудительной жизни... маркиза д'Аржанса / Пер. с нем. Николаем Вонляр-Ларским (М.: Изд. Моск. Ун-та, 1769); Приключения кавалера де ***: Истинная повесть, переведенная из Сочинений господина маркиза д'Аржанса (СПб.: [б. и.], 1772); Своевольство счастия и любви, или Похождение Россалины, состоящее в 3 частях (СПб.: [Тип. Акад. наук], 1773; 2-е изд.: M: Тип. Компании типографической, 1787); Влюбленный философ, или Приключение Графа Момжана. Из сочинений маркиза д'Аржанса / Пер. с фр. Н... Н...: 2 ч. (М.: Унив. тип. Н. Новикова, 1781). Кроме того, на русский язык была переведена книга д'Аржана 1748 г. «Le solitaire pilosope ou mйmoires de mr le Marquis de Mirmon», по содержанию сходная с «Терезой-философом» (Маркиз Мирмон, или Уединенный философ / Пер. с фр.: 2 ч. СПб.: Тип. Шнора, 1783).
Другим представителем литературы французского либертинажа, лидировавшим по числу переводов на русский язык, был Ретиф де ла Бретон (Бретонн). К концу XVIII в. было переведено большинство его центральных произведений: Ножка Фаншеттина, или Сирота французская. Полезная и нравоучительная повесть: В 3 ч. / [Пер. А. С. Хвостова] (СПб.: [Тип. Сухо- пут. кадет, корпуса], 1774; Обретенная дочь или Отеческая склонность / Пер. с фр. Иваном Морковым: Ч. 1-2 (М.: Иждивением Н. Новикова и Компании Унив. тип., у Н. Новикова, 1782); Невинность в опасности, или Чрезвычайные приключения: Из сочинений г. Ретиф де ла Бретона / Пер. с фр. Е[вграфом] К[омаровским] (СПб.: Тип. Матвея Овчинникова, 1786); Жизнь отца моего: Сочинение Ретифа де ля Бретонна: Ч. 1-2 (М.: Тип. Селивановского, 1796) Отметим попутно, что на смерть Ретифа, последовавшую в 1806 г., по меньшей мере два русских журнала откликнулись некрологами (см.: Вестник Европы. Ч. 26. № 7. 1806. С. 209-214; Лицей. Ч. 2. Кн. 1. 1806. С. 105-106), а в 1834 г. была издана драматическая инсценировка его романа «Совращенный поселянин» (Развращенный поселянин или Польза от дружества с злодеем: Драма в трех действиях, взятая с франц. романа «Развращенный поселянин», соч. Ретифа. Переделанная Н. Б. М.: Унив. Тип., 1834). Рецензию на данную инсценировку см.: Библиотека для чтения. Т. 5. 1834. С. 23. О дальнейшей судьбе сочинений Ретифа де ла Бретонна в России см.: [Буачидзе 1972]..
Из произведений еще одного «либертинского» автора, уже упомянутого выше Клода-Проспера Кребийона-сына, в тот период были переведены: История о принце Соли, названном Пренанием, и о принцессе Фелее, сочинена сыном господина Кребильона / Пер. с фр.: Ч. 1-2 (М.: Печ. при Имп. Моск. ун-те, 1761; 2-е изд. -- М.: Универ. тип., у Н. Новикова, 1788); Ангола, индийская повесть; соч. без правдоподобия / Пер. с фр. Василием Вороблевским (М.: Тип. Пономарева, 1785); Мнимые письма г-жи Помпадур (опубл. в: Вестник Европы. Ч. 108. № 21. 1819. С. 3-11). И если самый известный ныне роман Кребийона-сына «Заблуждение сердца и ума» оставался на рубеже XVIII и XIX вв. на русский язык не переведенным, то его парафраз и своеобразное продолжение, принадлежавшее перу Жозефа де Мемье (Maimieux), известное под названием «Le Comte de Saint-Mйran, ou les Nouveaux йgaremens du cњur et de l'esprit», было переведено П. И. Макаровым в 1800 г. под названием «Граф де Сен-Меран, или Новые заблуждения сердца и ума» (М.: Унив. тип., у Риди- гера и Клаудия, 1800).
На протяжении последнего десятилетия XVIII в. трижды на русский язык был переведен роман «Приключения кавалера Фобласа» Луве де Кувре и дважды другой его роман -- «Эмилия Вармонт». С характерно видоизмененным подзаголовком вышел в самом начале XIX столетия роман Шодерло де Лакло
«Опасные связи»: Вредные знакомства или письма, собранные одним обществом для предостережения других: Роман в письмах / Пер. с фр. А. И. Леван- да. СПб.: Театр. Тип., 1804-1805 (воригинале -- «Lettres recueillies dans une sociйtй et publiйes pour l'instruction de quelques autres» Во французском заглавии явно присутствует двойственность значения слова instruction,которое означает одновременно наставление и указание-предписание. Характерно, что и в современной версии перевода, выполненного Н. Я. Рыковой, удерживается нравоучительный смысл: «Письма, собранные в одном частном кружке лиц и опубликованные в назидание некоторым другим» (см.: [Лакло 1965]). Немало произведений либертинской литературы, правда на французском языке, находилось в библиотеке Пушкина, описанной Б. Л. Модзалевским: изданное в 1777 г Лондоне полное собрание сочинений Кребийона-сына (Collectioncomplиte des њuvres de M. De Crebillon, fils. Londres, 1777), роман о Фобласе Луве де Кувре(Vie du cevalier de Faublas. Paris, 1813), равно как и разрезанные листы его мемуаров (Mйmoire de Louvet de Couvray, dйputй а la Convention nationale, avec une notice sur sa vie, des notes et des йclaircissements istoriques. Paris, 1823).).
Поразительно рано (в сравнении с другими странами) в России был переведен также и маркиз де Сад. Так, в 1806 г. под общим названием «Садиевы повести» в 4 частях «с одобрения Цензурного комитета» (!) вышли следующие романы маркиза: «Жюльета и Роне, или Заговор в Амбоазе. Историч. Повесть», «Обольщение двух женщин», «Мисс Генриетта Стральсон, или Действие отчаяния», «Факселанж, или Безрассудное честолюбие» [Сад 1806]. А в 1810 г. была переведена одна из пьес маркиза под названием «Феатр для любовников» (М.: Тип. У Ф. Любия, 1810).
Характерно, что литература эта переводилась, будучи адресована не вольнодумцам/вертопрахам/развратникам, но -- как правило -- людям чувствительным и добродетельным. Словами «посвящаю сию книгу всем чувствительным и добрым моим соотечественникам» русский переводчик открывает издание 1796 г. книги «Жизнь отца моего» Ретифа де ла Бретона [Бретон 1796: 3]. А в предисловии к русскому переводу одного из наиболее эротически насыщенных текстов Ретифа де ла Бретона «Ножка Фаншеттина, или Сирота французская», мы читаем:
Отважась перевесть книжку особливого рода слогом писанную, весьма не сходную с обыкновенным текущим стилем повестей, отдаю ее на рассмотрение благосклонным читателям. Добрые примеры, а особливо множество хороших мыслей и отменным образом предлагаемые нравоучения, которые от самых ненавистников морали без скуки прочтутся, заставили меня избрать ее. Награжденным себя за небольшой труд почту, ежели будет он не отвержен от людей, вкус и силу знающих, и когда удостоится милостивого внимания от прекрасного пола, который победами и добродетелью Фаншетины прославляется [Делон 2013: 667] (оригинал см.: [Бретон 1774: б. пагинации]).
Обратим вновь внимание также на данный русским переводчиком подзаголовок: «Полезная и нравоучительная повесть» (в оригинале -- «istoire intйressante et morale»).
Характерно еще, что, как мы уже имели возможность заметить, все эти книги издавались «с одобрения цензуры», в университетской типографии, в типографии просветителей -- Н. И. Новикова и И. А. Крылова, а также в типографиях Сухопутного кадетского корпуса, Академии наук и др. Дополнительное qui proquoзаключалось еще и в том, что слово добродетель и его производные, так часто употребляемые переводчиками, порой даже и не выдумывались ими -- все эти слова действительно присутствовали в оригинале. Правда, понималось под этим несколько иное. «Получается, что злые люди, которые никогда не смеются и никого не любят, нравственны, как и люди скупые и честолюбивые», -- пишет принц де Линь в «Безнравственных историях» [Линь 2013], доказывая, что добродетель заключена не в целомудрии, но в чувстве открытости к другому, в великодушии, способности любить. «Я читал нравоучительные книги и ничего не нашел у Конфуция, Платона, Сенеки сверх того, что я здесь повторяю. Наслаждение, наслаждение превыше всего!» -- завершает свою исповедь герой анонимной повести «Маленький внук Геракла», подобным же образом усматривая «нравственность» в плотской любви и ссылаясь на мудрецов древности, истинную последовательницу которых он видит в русской императрице Екатерине II [Анонимный автор 2013: 488].