Но хотя в сознании нашем утвердилось представление, что современный русский язык только с пушкинской эпохи и начинается и что красиво и изящно, в частности о чувствах и о предметах интимного свойства, только в пушкинское время и начали уметь говорить, проблема перевода с французского языка на русский того, что принято было выражать по-французски, ощущается вновь и вновь. Парадокс же заключается здесь в том, что проблема эта -- т. е. проблема поиска русского способа выражения метафизики чувств и чувственности, который мог бы сравниться с французским, -- была прочувствована как актуальная гораздо раньше, еще задолго и до Пушкина, и до Карамзина.
XVIII в.: в поисках языка галантности
Гораздо раньше -- это, конечно же, петровские времена, когда в России рождался свой галантный XVIII в. и когда новое -- светское -- общество, пришедшее на смену средневековому с его замкнуто-домашним укладом жизни, остро почувствовало необходимость нового языка, регламентирующего этикет поведения, любовного ухаживания и неведомых еще галантности и куртуазности (см.: [Панченко 1973: 18; Сазонова 2019: 12]).
Галантному стилю поведения, казалось бы, начинала учить западноевропейская литература, в частности французские драма и роман, которые активно переводятся в петровское время. Но именно эти переводы, которые по большей части выполняли переводчики Посольского приказа, воспитанные на традиционных книжности и фольклоре, свидетельствовали о невозможности обрести на русском языке тот стиль, который соответствовал бы поэтическому языку иностранных романов и комедий [Сазонова 1982]. Например, для современного уха почти пародийно звучит первый опыт перевода на русский язык комедии Мольера «Смешные жеманницы» (1659/1660):
Какимъ подобюмъ къ симъ людям приліпитися, которые суть ненавистны въ галантеріи и красоті? Проиграю я съ тобою, что схо- щешь: никогда же читаша хартію младаго сердца, не всімщ что то такое есть грамотка возлюбленная, грамотка сладкая, миротвореніе изрядное, малыя вины, остатняя вся, которыя подобаются зіло въ любви, суть земли несвідомьія для нихъ [Тихонравов 1874 (2): 257] (см. также: [Сазонова 2019: 16]).
Парадокс же заключается здесь в том, что нелепый и смешной перевод на самом деле, вольно или невольно, более отвечал замыслу Мольера, в своей комедии спародировавшему не прециозность вообще, которая вполне ощутима в его собственных пьесах, но именно ту глубоко провинциальную претензию на прециозность, получившую распространение среди его современников [Дмитриева 2016].
Характерно при этом, что в появившихся с последней четверти XVII в. в России переводных рыцарских романах -- «галантереях романских», в которых повествуется о «шевалиерах эррантах, или заблудящих кавалерах» [Майков 1889: 210], дефицит слов, необходимых для придания стилю галантной утонченности, восполняли в первую очередь иностранные слова -- сначала в меньшей степени французские, а более полонизмы и слова из голландского и немецкого языков, позже также и галлицизмы [Сазонова 2019: 17].
Событием в истории переводной любовно-романной беллетристики в России стал вышедший в 1730 г. под названием «Езда в остров Любви» перевод В. К. Тредиаковским французского прециозного романа Поля Тальмана (Таллемана) «Le Voyage de l'isle d'Amour ou la clef des cњurs» (1663), своеобразной аллегорической энциклопедии любви, в которой предусмотрены были все случаи любовных отношений». «Новое общество, -- как писал Л. В. Пумпянский, -- получило кодекс французского любовного “политеса”. С этой книги начинается история офранцуження дворянской бытовой и моральной культуры» [Пумпянский 1941: 239-240] (см. также: [Лотман 1985; Неклюдова 2008: 251-255]). Молодое русское дворянство училось чувствовать по европейским образцам. А сам Тредиаковский не без иронии писал об обретенной после появления его перевода репутации, что, дескать, говорят, «что я первый развратитель русской молодежи, тем более, что до меня она совершенно не знала прелести и сладкой тирании, которую причиняет любовь» [Малеин 1928: 431].
Опыт лексиконов и словарей
перевод любовный беллетристика интертекст
О том, что чувствование «по европейским образцам» и в особенности перевод с французского языка на русский хоть и вошли в моду с появлением «Езды в остров любви», но многочисленных языковых проблем не решили, свидетельствует история лексиконов и словарей XVIII в.
Сразу же после появления на русском языке романа Тальмана над составлением «Лексикона Руского и Француского» начинает работать Антиох Кантемир, взяв за основу «Треязычный лексикон» Федора Поликарпова, но значительно расширив область лексики, связанной с выражением чувств, и, главное, отчетливо определив ту роль, которую в деле «перенесения на русскую почву европейского опыта» играет перевод («Все те народы один другого книги переводили, от чего не только знание наук и художеств размножилось, но и язык их обогащен многими новыми словами» [Кантемир 2004 (1): xxxix] О том, что Кантемир и в собственной лирике был весьма озабочен вопросами языка, см.: [Довгий 2018].).
К несчастью, работа Кантемира над трехтомным словарем так и осталась незавершенной и неопубликованной Словарь, над которым Кантемир работал в период между 1732 и 1744 г, впервые опубликован лишь в 2004 г. Е. Э. Бабаевой. См. подробнее: [Бабаева 2004].. Проходит 30 лет, и в 1768 г., словно следуя заветам Кантемира, совсем еще молодой выученик Сухопутного шляхетного корпуса, а впоследствии кабинет-секретарь императрицы Екатерины II и автор знаменитых «Памятных записок» о ней, А. В. Храповицкий переводит и анонимно (!) издает теперь уже не лексикон вообще, но -- прицельно -- «Словарь любви» Жана Франсуа Дрё дю Радье под заглавием «Любовный лексикон».
В лапидарном предисловии «анонимный» переводчик отчетливо указал на назначение лексикона -- перевести то «невыразимое», что содержит в себе любовь, в слово, и тем самым избежать многих роковых ошибок, происходящих от языковой недостаточности:
Милостивыя Государыни, Объявляют нам, что в златом веке была чистосердечная любовь; но не можно полагаться на такия баснословныя времена. Всякому же известно, что Овидий, гражданин древняго Рима, приметив любов- ныя хитрости, сочинил книгу о любовном искусстве. И так тогда еще любовь зделалась наукою; но ныне она пришла в гораздо большее совершенство и приняла разныя наречия, для коих потребно изъяснение. Те, которыя уже в ней искусились, легко могут познать пользу сего Лексикона; и разсматривая свои ошибки, верно найдут, что они произошли от неразумения какого ни есть слова. Я ласкаюсь, что мой труд примется благосклонно: ибо простое чтение научит тому, что всегда познавалось посредством опасных опытов.
Вам преданный слуга Переводчик [Дрё Дю Радье 1768: 50]
Для французского читателя подобная задача не была бы откровением: французская литература XVIII в. начиная с Мариво и в особенности Кре- бийона-сына уже в достаточной степени поставила вопрос о правде языка. Сомневаться в искренности чувства, учил Кребийон, означает также вопрошать себя, существует ли для него адекватное и аутентичное выражение. Софизмы любви и есть сама любовь [Дмитриева 2011]. Для русского читателя вся эта область была скорее terraincognita.
Задача, которую взял на себя восемнадцатилетний Храповицкий, была, конечно же, рискованной, несмотря на то что это был уже не первый его литературный опыт: в 1762 г. вышел его перевод, также с французского, -- «Похождения Неоптолема, сына Ахиллесова» («Les aventures de Nйoptolиme, fils d'Acille», 1718) [Левин 1995: 157-158]. Но и то, что вышло на сей раз из- под его пера, лишь отдаленно напоминало оригинал. Трансформации подверглись и объем, и композиция. Сократилось число словарных статей -- вместо 216 в «Любовном лексиконе» их 127. Расположение в порядке кириллического алфавита естественно повлекло за собой реорганизацию сочинения. Храповицкий значительно упростил содержание некоторых статей, передал его в сокращенном виде, опустив ссылки на литературные примеры, и оставил в ряде случаев без перевода стихотворные части [Сазонова 2019: 30-31].
Существенной, однако, была не реорганизация и даже не изъятие стихотворных частей, перевод которых требовал бы, разумеется, гораздо больше работы и мастерства, а нечто иное. Но прежде чем сравнивать с оригиналом перевод и говорить о той трансформации, которой повергся на русском языке французский лексикон любви, остановимся коротко на том, что представлял из себя знаменитый лексикон Дрё дю Радье.
Двойной стандарт «Словаря любви»
О том, что среди большого числа словарей и даже энциклопедий XVIII (энциклопедического!) века, посвященных «науке страсти нежной», словарь баловавшегося литературой скромного адвоката Дрё дю Радье (1714-1780) занимает совершенно особое положение, писалось уже неоднократно [Loubiиre 2006; Zivov2015] Форма любовного лексикона вообще была в ходу во Франции в XVII-XVIIIвв., например, «Dictionnaire portatif contenant les anecdotes istoriques de l'amour» (Paris, 1788); Pierre Sylvain Marйcal. «Dictionnaire d'amour du berger Sylvain» (Paris, 1788) и др.. Основной вопрос, который этот появившийся в 1741 г. «Словарь любви» ставил перед читателями своего времени и который в неменьшей мере он ставит перед современными читателями, сводится к тому, что до сих пор остается не совсем ясным, в какой модальности его следует прочитывать. Как продукцию энциклопедического века, когда все, начиная от швейной иголки и заканчивая сложнейшими вопросами метафизики, становилось предметом знания, которое систематизировалось в словарях и энциклопедиях? Тогда не составляла исключения и область взаимоотношения между полами, тоже становившаяся предметом пристального анализа -- таким же предметом философской спекуляции, как и иные области человеческого бытия. Или же как сатиру на современные нравы? Потому что она тоже отчетливо присутствует в словаре, где практически в каждой из статей речь идет о том, что нельзя верить ни самым высоким словам, ни самым светлым чувствам, которые при ближайшем рассмотрении, оказывается, не более, чем мираж. И ведь не случайно с поразительной настойчивостью в словаре повторяется мысль, подкрепленная немалым количеством литературных цитат: «Ныне уже не любят так, как любили когда-то» Цитата из стихотворения Шарля Огюста де Ла Фара (1644-1712) «Ответ на балладу, имеющую рефрен “Ныне уже не любят так, как любили когда-то”».. Время прекрасных страстей прошло: Селадонам ничего не осталось, как вернуться на берега Линьона, куда их первообраз поселила некогда фантазия Оноре д'Юрфе Ср.: «Le rиgne des belles passions est passй, & les Cйladons sont renvoyйs sur les bords du Lignon» [Dreux du Radier 2019: 135].. «Когда-то» -- это, по-видимому, XVII в., а может, еще и Средневековье, время странствующих рыцарей, томящихся любовью по прекрасной даме. Но и здесь все оказывается не так просто. Процитированное стихотворение де Ла Фара есть ответ на более раннюю -- как это следует из ее названия -- балладу, утверждавшую, что ныне не любят так, как любили когда-то [La Farre 1733: 260].
Так постепенно век истинной любви, как и Золотой век, отодвигается в неопределенное прошлое. И, сожалея о временах странствующих рыцарей, Дрё дю Радье дает, тем не менее, весьма ироническую картину их нравов и бытия:
Странствующий рыцарь был некогда нежным цветком галантности: имя это давалось Храбрецам, которые ставили себе в закон носиться по миру в поисках приключений, причинять зло, которое можно только причинить вдовам и сиротам, и все это во славу Дам и Дев <.. > У нас теперь тоже есть род Странствующих рыцарей, которые, не имея титула, присваивают себе рыцарский титул: они не отправляются на поиски приключений в Требизонд или Северный Китай; Париж есть театр их действий, и их основное занятие -- причинять зло Дамам и Девам, которых они знают, и даже тем, с кем они не знакомы <...>. Кафе и Игорные притоны есть те места, где они реализуют свой талант и где сочиняют Романсы, направленные против всего человеческого рода В русском тексте Храповицкого этот пассаж отсутствует. Оригинал см. в [Dreux du Radier 2019: 108-109]. Здесь и далее воспроизводится курсив оригинального издания, пассажи, отсутствующие в тексте Храповицого, даны в нашем переводе..
Вопрос, в сущности, остается нерешенным: кто же хуже -- странствующие рыцари прошлых веков или нынешние. В остатке -- лицемерие и тех, и других.
И все же эта ироническая пародийная тенденция, безусловно присутствующая в словаре, не исключает другого. Как человеку эпохи Просвещения Дрё дю Радье ведомы не только слабости человеческого рода, но и понимание того, что человеческие отношения, равно как и отношения между полами, регулируются естественной моралью, основанной на жизненных инстинктах человека (вспомним, что в это же время философия критического рационализма и материализма утверждает примат природы и ее законов в области теории государственного права). И философ (математик) Ламетри в «Речи о счастье» воспевает любовь, «к которой нас призывает природа вдали от стыдливости и предрассудков», извративших любовь и сделавших ее виноватой [La Mettrie 1987: 314-315]. Отсюда и сложное, на первый взгляд противоречивое сочетание в словаре, с одной стороны, иронии и порой даже сатиры на современные нравы, а с другой -- вполне сочувственного отношения к тому, что традиционная мораль трактует обыкновенно как легкомыслие, неверность, наконец, разврат и распутство.
Есть еще один парадокс, имманентно присущий «Словарю любви». С одной стороны, в статье «Йloquence», переведенной Храповицким как «Красноречие», мы читаем: