Дипломная работа: Паттерны социального исключения в советском музыкальном андерграунде: случай ленинградского рок-клуба

Опираясь прежде всего на эту модель опыта работника, Хесмондхол и Бейкер выстраивают свою собственную модель, в которой критикуют и дополняют Блаунеровские концепции отчуждения, а также вводят в модель другие факторы. Например, они говорят, что понятия безопасности и соблюдения баланса между работой и жизнью были упущены в той или иной степени Блаунером и должны быть включены в модель, потому что являются важными для правильного учета опыта работников.

Кроме того, Хесмондхол и Бейкер предлагают расширить модель, добавив в нее парадигму продукта. Хорошая работа, по их мнению, должна включать в себя производство качественных товаров и услуг, а также приносить благо для конечного потребителя. При этом важно понимать, что эти два разных аспекта хорошей работы, с точки зрения продуктов, могут плавать свободно друг от друга. Продукт может быть создан по самым высоким стандартам и быть опасным или вредным для большого числа людей. “Это верно для взрывных устройств, и это также может быть верно для телевизионных программ» (Hesmondhalgh & Baker, 2013: 36).

Табл. 1

(Hesmondhalgh & Baker, 2013: 39)

Эта модель является основополагающей для современных исследований опыта культурных работников. Многие из них, как мы увидим дальше, рассматривают те или иные аспекты опыта культурных работников и указывают прежде всего на то, что, хотя культурная работа считается идеальной в данной парадигме мышления, опыт культурных работников позволяет нам говорить о том, что, на самом деле, она «плохая». Это доказывают в своей книге Хесмондхол и Бейкер, а также многие другие исследования, которые мы рассмотрим в следующей главе.

Однако, прежде чем идти дальше, давайте наложим эту модель на музыкальное производство советского союза. Исследования Ленинградского рок-клуба, как мы уже могли убедиться, показали дуалистическое деление музыкальной культуры на два лагеря - официальный и подпольный. Учитывая то, что официальный лагерь находился в полной монополии государства, а подпольный лагерь выражался только через Ленинградский рок-клуб, я предполагаю, что и карьерных стратегий для музыкантов тоже было две. При этом, нельзя сказать, что для рок-музыкантов подпольное культурное производство являлось исключительно «хорошей» работой. Отсутствие хорошей заработной платой и связанные с подпольным трудом риски, а также недостаточное чувство автономии, интереса и самореализации, вполне могли быть серьезным барьером, вызывающим желание «переметнуться» из одного лагеря в другой. Если это так, то тогда исследования подпольной культуры Советского Союза упускают одну важную деталь из виду. Говоря об обособленной со всех сторон культуре рок-музыкантов, они заведомо лишают их (и нас) права считать, что официальный и подпольный рынок музыкального производства вполне могли пересекаться и заимствовать друг у друга рабочую силу. Таким образом, взаимосвязь двух рынков требует изучения (Страусс & Корбин, 2007).

1.3 Изучение культурного труда: неравенство, эксплуатация и социальное исключение

До конца девяностых годов опыт работников в сфере культурных и креативных индустрий не представлял особенного интереса для изучения. Однако вместе с переходом западных стран к постиндустриальной экономике (Boltanski & Chiapello, 2005), дестандартизации форм занятости (Beck, 2014), индивидуализации труда (Бауман, 2005) и открытию прекариата (Standing, 2011), в сфере креативных индустрий начали происходить серьезные изменения политики западных государств в отношении творческих работников (McRobbie, 2011). Так, например, в некоторых политических документах Китая, Скандинавских стран, Британии креативные индустрии призваны стимулировать национальную экономику, восстанавливать депрессивные городские районы, помогать в попытках создать социальную интеграцию и сплоченность, бороться с безработицей и даже улучшать здоровье наций (Keane, 2009; Power, 2009; Cunningham, 2009). Многие исследователи последовали этой тенденции. Ричард Флорида описывает креативные индустрии, как «открытые», «разнообразные» и «призванные убить кастовую систему» (Florida & Boyett, 2014), в то время как Эндрю Росс определяет творчество, как «нефть 21-ого века» (Ross, 2009).

Однако, в тоже время некоторые исследования опыта работников в этой сфере трула, показали, что не все так хорошо, как может казаться на первый взгляд. Например, Анджела МакРобби указала на процессы переосмысления понятия творчества, таланта и работы среди занятых в разрастающемся культурном секторе. Сделав акцент на «попытке сделать из мира труда жизнь полную энтузиазма и удовольствия» (McRobbie, 2002: 532), она также подчеркивает и то, что зачастую, когда этого сделать не получается, молодые люди, вступающие в эти творческие сферы, могут винить в этом себя. В этом отношении МакРобби расширила изучение культурной работы, включив в нее более широкий набор условий и опыта, - в том числе то, как стремление и ожидания автономии могут привести к разочарованию.

Вообще, фокус на опыте работников в сфере культурного производства вскрыл большое количество проблем, существующих и по сей день. Так, многие исследования посвящены проблемам неоплачиваемой работы, невозможности конвертировать популярность в экономический успех, риску временной, «прекарной», занятости. Многие работники креативных индустрий сегодня вынуждены иметь вторую работу - нетворческую занятость, с помощью которой они могут поддерживать свою художественную деятельность (Steyerl, 2011). Такая ситуация напрямую связана с тем, что «предпринимательский характер» творческой деятельности связан с большим количеством рисков. Одним из таких рисков является, например, невозможность предугадать, в какой момент карьера творческого работника начнет приносить доход (Taylor & Littleton, 2016). Кроме этого отмечается перенасыщенность креативного рынка предложением (Menger, 1999), размытость границ между работой и другими сферами жизни. Также отмечается смена характера трудовой деятельности - карьера творческого работника сегодня не предполагает постоянной занятости, а представляет собой постоянное балансирование между частичной занятостью и безработицей - то есть выступает в форме прекарной занятости.

Выявленные механизмы позволяют нам судить о том, что в креативных индустриях существует парадокс. В своей книге `Гендер и креативный труд' Коннор, Гилл и Тэйлор раскрывают этот парадокс, акцентируя внимание уже не на болезненном опыте культурных работников, но на существовании резкого неравенства в отношении класса, гендера, расы, этнической принадлежности, возраста и инвалидности (Conor, Gill, & Taylor, 2015).

В этом месте я позволю себе небольшое отступление от темы культурного труда для того, чтобы проследить развитие термина «социальное исключение».

Истоки изучения социального исключения можно найти в работах об "изоляции" Адама Смита. Хорошим примером служит его суждение о том, что человек, который «не может появляться на публике без стыда», в конечном итоге страдает от недоедания или бездомности. Таким образом, социальная изоляция рассматривается Смитом через Аристотелевское понимание неизбежности социальной жизни человека и является одним из главных компонентов в его понимании бедности (Sen, 2000).

Однако сам термин "исключение" - lex eslus (Klanfer, 1965) - возник в результате политических и экономических процессов, происходящих во Франции в 60-ые годы. В академическую дискуссию этот термин прочно вошел после публикации работы Рене Луара (1974), в которой он впервые определил группы населения, которые можно назвать "социально исключенными". По Луару это умственно и физически неполноценные люди, люди-самоубийцы, пожилые инвалиды, дети, подвергшиеся насилию, наркоманы, правонарушители, одинокие родители, домохозяйства с множеством проблем, маргиналы, асоциальные люди и другие социальные "неудачники".

В ходе дальнейшей дискуссии, описанной в работе Хилари Силвер (Silver, 1994), становится ясно, что постепенно термин "социальное исключение" обретает новые смыслы и новые парадигмы, через которые французские, а чуть позже европейские и американские ученые, политики и экономисты описывают проблему бедности, в целом, и ее контекстуальные условия, в частности. Например, в 80-ые через социально исключение во Франции объясняют рост ксенофобии, открытые политические акции, направленные против мигрантов, а также ограничения их прав. А к началу 90-ых, после серии насильственных инцидентов в пригородных микрорайонах Франции, риторика социального исключения проникает на территорию урбанистики - называя жителей этих районов "исключенными" ("excluded"), исследователи таким образом связывают проблемы интеграции мигрантов и экономического отчуждения вместе. Все это приводит к реформированию институтов социальных и жилищных услуг, появлению программ социального развития микрорайонов и официальным объявлением войны французского правительства с "городской изоляцией" (Linhart, 1992).

Поэтому изучая социальное исключение, очень важно четко разобраться в адекватности применения данных подходов по отношению к исследуемому явлению. Возьмем, например, проблему безработицы. В некоторых случаях неспособность человека получить работу может быть тщательно проанализирована с точки зрения исключения. Рассуждая с точки зрения парадигмы монополии, это может происходить, когда рабочее место имеет тенденцию быть зарезервированным для людей определенных типов, исключая других. Это может быть важно для понимания, скажем, высокого уровня безработицы среди групп меньшинств или женщин в обществах, которые оставляют лучшие рабочие места для групп большинства или для мужчин. Но в целом причина безработицы, конечно, не должна рассматриваться как следствие какого-либо исключающего процесса. Таким образом, вопрос о том, может ли проблема безработицы быть полезной для анализа с точки зрения социального исключения, будет зависеть от точного характера причинных процессов.

Возвращаясь к теме социального исключения на рынке культурного труда, мы можем увидеть, что многие работы в этой сфере показывают, что существующие механизмы эксплуатации и неравенства культурных работников служат причиной для усугубления позиций маргинализованных групп на рынке культурного труда. Так, например, в той же книге «Гендер и креативный труд» исследование Лесли Риган Шейд и Дженны Джекобсон обсуждают неоплачиваемую стажировку, которая стала повсеместной на рынке культурного труда сегодня. Но кроме самого роста конкуренции, они также рассказывают о том, что этот рост привел к дополнительным трудностям для входа на рынок труда необеспеченных женщин (то есть тех, кто не может себе позволить находиться долгое время без работы, кого не спонсируют родители и т.п.) из-за высокого давления на них со стороны мужчин. Другое исследование за авторством Стефани Тейлор рассказывают об исключении, с которым сегодня сталкиваются женщины в области фриланса, который сегодня стал очень популярной практикой среди культурных работник. Тейлор доказывает, что возросшая популярность создает механизмы исключения для тех, кто уже находится на этих «неолиберальных рабочих местах». Но до популярности эти места занимали, в основном, женщины из-за обязанностей заботиться о детях, зрелости или трудового стажа. В этом исследовании Тейлор доказывает, что сегодня эти женщины вытесняются теми, кто более соответствует мужскому творческому и предпринимательскому характеру.

Таким образом, для того, что правильно определить и концептуализировать социальное изучение на рынке советского подпольного музыкального производства, мы должны 1) понимать контекст, в котором существовали рок-музыканты и 2) описать особенности труда, которые могу вызывать механизмы социального исключения.

2. Методология и эмпирическая база исследования

Эмпирическая база данной ВКР состоит из трех частей. Первая часть включает в себя 10 полуструктурированных интервью с советскими деятелями культуры, которые участвовали в организации или выступали, как исполнители на концертах Ленинградского рок-клуба. 8 интервью были собраны в ходе личных встреч, 2 интервью были взяты по скайпу (ввиду различного географического положения информантов). Средняя продолжительность - 53 минуты. Самое короткое интервью длится 19 минут (его пришлось прервать по причине плохого самочувствия информанта). Самое длинное интервью заняло 2 часа. Возраст информантов - от 52 до 68 лет. Все 10 человек - мужчины.