Попытка избежать прямолинейного взгляда на личность прослеживается и в работе другого профессора университета Дзёти, известного японского социолога Цуруми Кадзуко [22]. Она рассматривает проблемы личности в общей схеме японского общества, для которой характерна, по её мнению, «многослойная структура» разрешения напряжённостей. «Многослойная структура является системой, которая на основе разделения делает возможным сохранение и одновременное сосуществование человеческих отношений разных видов и разных эпох» [22, с. 125]. В структуре личности человека, живущего в таком обществе, накапливаются, образуя разные её слои, различные по времени своего возникновения эмоциональные пласты, формы мышления и поведения. Такой тип личности Цуруми называет «многослойным Я» [22, с. 125]. В современной жизни «многослойное Я» японца проявляет себя в комбинации психологических пластов, которые с точки зрения формальной логики могут показаться противоречивыми, но с точки зрения японцев как личностей из общества с многослойной структурой их существование вполне естественно и непротиворечиво. Эти эмоции и чувства уживаются в японце одновременно, хотя по своей ориентации они нередко разнонаправленны.
Но наиболее полно новый взгляд на личность японца был разработан сторонниками контекстуализма. Хамагути Эсюн пишет: «Если западную модель личности можно назвать индивидуалистической, то восточную модель личности следует называть «контекстуалистской», т.е. моделью личности, погруженной в контекст людей» [20, с. 55]. Для западной личности эгоидентичность как форма самосознания личности равносильна «тождеству самой себе», или «субъективно воспринимаемому социальному континууму»; в этом заключается её величайшая слабость, поскольку она игнорирует такую важную для реализации личности основу, как социальный фон, или, иначе говоря, западная модель личности пренебрегает её психосоциальной идентичностью. В отличие от этого в самоосознании восточного человека (и японца как такового) «человек реализуется во взаимосвязи субъекта и человеческого объекта» [20, с. 58], т.е. личность в поисках своей эгоидентичности всегда чувствует психосоциальный фон, она не константна, не тождественна самой себе, не абсолютна, а переменчива, подвижна, эластична в соответствии с контекстом. «В западной индивидуалистической модели индивид сознает себя как «эго». Восточный человек, контекстуалистская модель личности, определяет себя в среде отношений с другими людьми и обладает самосознанием, не отделяющим его от других. Такого рода сознание у нас, японцев, называют «дзибун» [20, с. 58-59]. Слово «дзибун» в японском языке попользуют в тех же случаях, когда на Западе говорят «я» (ego, self, I), но если западное «я» равнозначно понятию «индивидуум», что в буквальном переводе с латинского означает «неделимый», то японское «дзибун» в буквальном переводе означает «моя доля», «моя часть». Японский психиатр Кимура Бин так определяет «дзибун»: «Японское слово «дзибун»... означает нечто большее, чем сам индивид, и то, что каждый раз составляет его личную долю... Короче говоря, «дзибун» означает не абстрактную сущность, интернализованную самой личностью, а скорее реальность, обнаруживаемую каждый раз во внешних слоях личности, конкретно в отношениях человека с другими, и определяемую им как его доля» [9, с. 154].
Хамагути, считая предложенную Кимурой Бином интерпретацию «дзибун» полностью соответствующей его модели контекстуалистской личности, добавляет: «И самоосознание «дзибун» - это «доля» индивида в жизненном пространстве, находящемся в совместном обладании его с другими. Это жизненное пространство каждого человека, совладельцем которого он становится каждый раз при общении с другими и которое является его индивидуальной долей. Однако для восточного человека это индивидуальное существование является временным пристанищем в этом жизненном пространстве» [20, с. 67]. «Дзибун» как соотносящая себя о контекстом релятивная личность, - отмечает японский социопсихолог, - несомненно диаметрально противоположна «я» (self, ego), как независимому автономному субъекту в «индивидуалистической модели» западного человека» [20, с. 61-62]. Представленный им взгляд на восточную концепцию человека и личности Хамагути приравнивает к коперниковскому перевороту в астрономии: если индивидуалистическая модель личности, сложившаяся в европейском культурном контексте, c константным «я» субъекта подобна птомелеевской геоцентрической системе мира, то контекстуалистская модель с её акцентом на социальном контексте подобна коперниковской гелиоцентрической системе.
Различия между восточными и западными представлениями о человеке и о личности на уровне самосознания, отмечает Хамагути, «заключаются в следующем: «дзибун» в восточной (японской) контекстуалистской модели и «эго» - в западной «индивидуалистической» модели» [20, с. 62]. Поэтому для японцев непонятны западная концепция личности как «personality», фрейдовская идея конфликта «ego» и «es» или декартовское определение существования человека: «cogito ergo sum» («я мыслю, следовательно я существую»).
Контекстуалистская модель личности завоевывает сегодня постепенно всё больший авторитет среди западных японоведов [12, 19, 28, 34]. Так, японский экономист Такэути Хироси среди основных факторов экономических успехов Японии в борьбе с западными монополиями называет японский «контекстуализм». Он пишет: «Мы, японцы, не ставим сильного акцента, на «я», а используем разные номинации одного человека, осмысливая контекст, и в соответствии с ним меняем содержание номинации. У нас нет «современного абсолютного индивида». Поэтому японец не отделяет свой внутренний индивидуальный мир от внешнего, место своей работы от своего дома: он работает как бы в доме большой семьи» [19, с. 55-56]. В японском языке нет постоянного слова, обозначающего «я» и столь же применимого во всех жизненных ситуациях как английское «I» или немецкое «ich» , японец в зависимости от своего собеседника и контекста будет употреблять разные местоимения: «ватаси», «ватакуси», «боку», «орэ», имеющие в буквальном переводе значение «я» [19, с. 55].
Модели структуры личности японца.
Для культурологического подхода к изучению личности японца характерно не только стремление к выявлению культурно-обусловленных черт личности, но и желание выявить своеобразие тех «жизненных пространств», в которых реализуется личность и которые формируют её психосоциальную среду. Интерпретация структур сознания и поведения личности в японском культурном контексте дала повод для создания различных моделей структуры личности. Известный японский социоантрополог, директор Института восточных культур при Токийском университете Наканэ Тиэ в своей попытке объяснить те сложности, которые возникают у японцев в их контактах с представителями других культур, обратилась к анализу структуры социологического сознания личности в «вертикальном» («тата») японском обществе [13]. Несмотря на значительные изменения в послевоенной Японии, в том числе в сознании японцев, в их взглядах на общество и на характер человеческих отношений, отмечает она, «социологическое сознание японца в том виде, как оно проявляется в реальном поведении и мышлении человека... по-прежнему сохраняет отчетливо типично японские черты» [13, с. 71]. Сущность его заключается в «эгоцентричности»: японец сознает общество как ряд концентрических кругов, центром которых является он сам. Первый круг образуют «близкие люди», т.е. те люди, с кем человек постоянно и давно работает, с кем он сталкивается повседневно, о ком ему почти всё известно. В жизни человека эта группа играет важнейшую роль. В деревне к их числу относятся односельчане, в городе - коллеги по работе. Для отношений с людьми первого круга типична тесная сплочённость, однако при возникновении острых конфликтов группа раскалывается на резко враждебные лагеря. Второй круг, или группу «второй категории», составляют для японского крестьянина люди из соседних деревень, в которых живут его далекие родственники и с которыми он поддерживает контакты во время религиозных праздников и общих сельскохозяйственных работ, для горожанина эта группа включает работников одной с ним компании, знакомых и «потенциально знакомых» (людей, с которыми человек может завязать знакомство благодаря цепочке личных связей). Отношения с людьми «второй категории» широко используются японцем в целях продвижения по работе. Чем шире масштабы деятельности человека, тем выше для него функциональное значение второй группы.
Все, кто находится за пределами этих двух групп, образуют третью категорию - категорию «чужих людей» («ёсо-но хито»). Эта категория, утверждает Наканэ Тиэ, беспредельна и включает как японцев, так и людей других национальностей.
Эгоцентричная структура социологического сознания японца складывается приблизительно к 20 годам в процессе его социализации, к этому возрасту японец окончательно выбирает место работы, которое во многих случаях закрепляется при помощи системы «пожизненного найма», и таким образом устанавливает «предельный круг» своих знакомых и «потенциально знакомых». Попасть в первый или второй круги социального сознания и общения японца после достижения им этого возраста почти невозможно. «Работа, а также социальная жизнь японца в основном целиком проходят в кругу людей первой и второй категорий, с людьми третьей категории он сталкивается время от времени по делам» [13, с. 73]. Отношения с людьми из первого и второго кругов устанавливаются на основе совместного производственного опыта. «...Последовательное чередование вокруг личности кругов первой, второй и третьей категорий отнюдь не этноцентрично, оно индивидуально и субъективно по своему характеру. Третья категория... может включать как японцев, так и иностранцев; нет принципа, руководствуясь которым можно четко отличить японцев от людей других национальностей. Люди третьей категории, как японцы, так в иностранцы, воспринимаются как «чужие люди» [13, с. 74]. Когда японцу нужно вступить в контакт с человеком «третьей категории» (иностранцем или японцем), то он использует «деловую» форму общения или же, желая установить более тесные отношения, прибегает к форме общения с людьми «первой категории», т.е. к японскому варианту интимных отношений. Во втором случае иностранцы нередко бывают шокированы неожиданной интимностью, у них возникает ощущение пренебрежения японцем правилами приличия и вежливости. «Основой для подобного рода поведения служит японское представление об эгоцентричном континууме, не признающее отличия японцев. Межличностные отношения с людьми первой категории, имеющие самое важное значение для социальной жизни японца и для социализации личности, становятся предпосылкой для признания того, что «все одинаковы», «все люди понимают друг друга». Именно на базе этого формируется основная модель «общения» японца. Поскольку вторая и третья категории непосредственно продолжают первую, они легко переходят друг в друга. В том случае, когда японец хочет занять в отношениях с иностранцем активную позицию, он прибегает к форме общения: «Все люди одинаковы, поэтому они поймут тебя, если ты искренен»... [13, с. 75-76]. «Неполное осознание японцами качественных различий объясняется тем, что они привыкли к обществу, формируемому гомогенным населением, на деле плохо сознающим эти различия» [13, с. 76]. Своеобразие социального сознания японца в его сравнении с социальным сознанием западного человека и индийца Наканэ Тиэ изображает в виде графической схемы (см. схему 1).
Рис. 1. Структура социологического сознания японца (I), западного человека и индийца (II) по Наканэ Тиэ
Структура I представляет собой ряд нечетко очерченных и как бы взаимно доступных и просачивающихся друг в друга кругов, центром которых является личность. Эта модель передает «континуумное эгоцентричное» сознание японца. Структура II отражает диалектическое сознание, основанное на принципах борьбы противоположностей. Эта структура в общем схематически выражает не только своеобразие социального мышления американцев, европейцев и индийцев, но и характерные для культур этих народов политические принципы («баланс сил», «равновесие») или философские конструкции («тезис-антитезис-синтезис»). В обществе, в котором личность сознаёт существование качественно разнородных групп А, В, С, D..., эти группы, хотя и обладают различным весом, но дополняют друг друга. Необходимость существования разных групп и их взаимного сотрудничества признаётся их членами. На такой основе и при таком уровне социального сознания личности в обществе складывается общественное сознание. Для японца же его группа является «самодостаточной», он не признает ни функциональной, ни ролевой необходимости других групп, которые по своему значению в общественной жизни были бы равны его группе. Японский принцип «вертикальной организации группы и общества» («татэ») играет роль регулятора этого «континуумного эгоцентричного» социального сознания японца. Его функция заключается в сдерживании и подавлении этого «социального эгоцентризма» личности. Представление о социальном мире как о вертикально организованной структуре отличается от структуры индивидуального сознания японца, но сходны они в том отношении, что исходной точкой конструкции являются в одном случае личность, в другом - верхушка иерархической пирамиды, а позиция других людей, групп, обществ осознается в зависимости от удалённости от этой исходной точки.
Нужно отметить, что трёхчленная структура личности в общем типична почти для всех попыток моделирования, независимо от того, идет ли речь о структурах сознания или поведения, эмоциональных или социальных жизненных пространствах личности. Во многих случаях эти модели, как и модель Накавэ Тиэ, строятся на основе компаративистского принципа. Японский социолог Цудзимура Акира [21] пишет, что американский последователь Д. Бернланд [23], изучая японский и американский варианты общественного и частного эгопространств, пришел к выводу: «В сфере демонстрируемого общественного эгопространства между японцем и американцем существуют большие различия; ими вызваны существующие в этих культурах различия в коммуникации... У японца сфера частного эгопространства - широкая, сфера же общественного эгопространства - узкая, а у американца - наоборот» [21, с. 21](см. схему 2).