Рассмотрение концепции «человека» в рамках культурно-исторической традиции тесно связано с анализом воспринимаемой в этих же рамках своеобразия личности японца, её статуса, функций, мотиваций, ролевого поведения, ценностных ориентации и основных черт.
Японский психолог Каваи Хаяо, сравнивая функциональные аспекты личности японца и западного человека, указывал на то, что у первого основной акцент приходится на динамическое взаимодействие интуиции и сенсации, в то время как у второго этот же акцент падает на динамическое соотношение мысли и эмоции [4, с. 195]. На интуитивно-сенсационный характер японской личности и ее мироощущения указывают многие исследователи, видящие его проявление в таких чертах мышления и поведения японца, как эмоционализм («мягкий пафос»), иррационализм, прагматизм, монистичность и алогичность мировосприятия. Как пишет известный японский физик, лауреат Нобелевской премии Юкава Хидэки, «японский склад ума во многих случаях не подходит для абстрактного мышления, его интересуют только реально осязаемые вещи» [42, с. 56]. Американский исследователь Ч. Мур считает, что для японца «позитивное акцентирование опыта естественно сводит до минимума значение интеллектуального исследования и анализа жизни и опыта... Точность, определенность, прямой логический анализ и истолкование, любого рода непосредственная конфронтация находятся за пределами их правил. Косвенность, намек, увёртка или уклончивость, улыбка вместо логического аргумента, эмоции вместо логики и объективности, вежливый утвердительный отказ вместо откровенной или вызывающей оппозиции, символизм во многих явлениях жизни, искусства и литературы - всё это яркие примеры такого подхода» [37, с. 290].
Известный американский футуролог Г. Кан [33] отмечает, что японцы, определяя свой характер, наделяют его следующими чертами: «Эгоистичный, эмоциональный, интровертный, алогичный, склонный к ипохондрии, стоический, упорный, дисциплинированный, конформистский, прилежный, почтительный, лояльный, честный, вежливый и невероятно строгий в отношении требований исполнения долга; они говорят о себе как о людях, которые при соглашении больше, чем письменной формой, интересуются эмоциональными оттенками и контекстом; которые почти во всех ситуациях (социальных, деловых, правительственных) очень обеспокоены тем, как избежать сильных столкновений и определенности; которые, как правило, относится с нелюбовью к корейцам и смотрят на них свысока; и, наконец, они говорят о себе как о людях, обладающих подлинной способностью к обучению, почти всегда заинтересованных в личном и национальном совершенствовании» [33, с. 25].
К числу доминантных черт в японском характере исследователи относят способность к преданным, целенаправленным и коллективным действиям, любознательность [22], гордость [17], стыд [26], ориентацию на зависимость [1, 3], ситуационализм [20]. Все эти черты входят в число основных при описании «базовой личности» японца. Однако, как отмечают критики этнопсихологического подхода к изучению японской культуры и личности японца, все эти черты в значительной мере носят на себе печать описательности и стереотипизации, являющейся следствием сложившихся в современной («вестернизированной» концептуально и методологически) науке представлений о человеке без учёта контекста его культуры.
В некоторых исследованиях предпринимается попытка «объективного» подхода к анализу психических черт японца с использованием методов психофизического исследования характера личности. Например, профессор университета Нихон Мияги Отоя к анализу психологии японца подходит с позиций учения Э. Кречмера о конституциональной обусловленности типов темпераментов. Согласно этой теории, генотипически наследуемые свойства личности, или её конституция, имеют непосредственное влияние на характер личности. Мияги Отоя [11] рассматривает сам процесс, формирования «национального характера» японцев как синтез носителей двух типов темпераментов: циклотимического и шизотимического (с заметным преобладанием второго).
Тип личности с шизотимическими чертами (далекий от реальности, необщительный, склонный к неврозам и в то же время отличающийся известным равнодушием и некоторой тупостью) появился на Японских островах давно. «Этот темперамент ещё и сегодня составляет основу японского темперамента» [11, с. 195]. Во-первых, японцы, как и шизотимики, очень нервозны, чувствительны, сентиментальны, легко возбудимы. Во-вторых, японцы, как это характерно для людей шизотимического темперамента, при столкновении с неприятностями любят считать виноватыми других (циклотимики ищут вину в себе). Именно «шизотимической» сущностью японского характера объясняет Мияги Отоя выявленную во время всемирного обследования сознания молодежи в 1972 г. склонность молодых японцев считать человека злым по своей природе [11, с. 196]. Японцы, как правило, замечает он, считают «злонамеренными» других (чужих) людей и очень доброжелательно относятся к близким и друзьям. В-третьих, для японцев характерна и такая шизотимическая черта, как интровертность [11, с. 197]. Как носители черт шизотимического темперамента, они обладают такими «положительными» чертами характера, как планомерность, храбрость, незыблемость, самообладание, и в то же время такими отрицательными чертами, как недоверчивость и неуступчивость.
Начиная с периода Яёи (V в. до н.э. - IV в. н.э.), на Японских островах стали появляться народы - носители черт циклотимического темперамента. В результате смешения двух трупп поселенцев, представлявших два типа темперамента, и образовалась японская нация, основные черты национального характера которой и её «базовая» личность воплотили в себе развившиеся в результате этого смешения черты двух темпераментов... На Японских островах комбинация шизотимических и циклотимических темпераментов под влиянием географических, погодных и сложившихся на их основе житейских условий произвела в обилии характеры скорее неуступчивые, чем сильные» [11, с. 199]. На Западе плодом аналогичной комбинации темпераментов, развивавшейся в отличных от Японии условиях проживания человека, была, по определению Мияги Отоя, сильная личность.
В чём же состоят отличия сильного, неуступчивого и слабого типов характера, складывающихся в результате «сплава» шизотимических и циклотимических темпераментов? И неуступчивые и сильные характеры эгоцентричны, однако этот эгоцентризм имеет разную силу. Сильные характеры обладают настоящим чувством уверенности в себе, неуступчивые характеры стремятся представить себя сильными и убеждают себя в этом. В делах сильные характеры последовательны и целеустремленны, считая других людей плохими, они ведут с ними борьбу. Неуступчивые характеры не любят проигрывать, но в отличие от сильных характеров стремятся показать себя лучше, чем есть на самом деле. Они тщеславны, любят поважничать, как дети. В глубине души у неуступчивого характера скрывается типичный для шизотимического темперамента холод, а на поверхности - общительность и экстравертность, как у циклотимика. В глубине души - комплекс неполноценности и чёрствость, а внешне - нелюбовь проигрывать и желание помыкать другими. Проявлением его шизотимических черт является неумение спокойно говорить с чужими людьми, а также тонкий вкус, в то же время его циклотимические стороны, проявляются в развитом чувстве любопытства, в интересе ко всему новому, в любви к путешествиям. «Отличительной особенностью японской нации, думается мне, - заявляет Мияги Отоя, - является именно такой неуступчивый характер» [11, с. 201].
В чём же выражается этот неуступчивый характер японцев? Во-первых, они тщеславны и не любят проигрывать. «Во-вторых, японцы деспотически помыкают другими, представляющимися им слабыми людьми, и в то же время рабски подражают тем, кто кажется им сильным» [11, с. 201]. Поведение японца напоминает поведение слабого в житейских делах человека, поскольку в его основе лежат «интуитивные» методы самозащиты, столь характерные для неуступчивых характеров. Именно как носители черт неуступчивого характера японцы, по мнению Мияги Отоя, проявляют склонность к садомазохизму. В-третьих, этот характер японцев ярко проявляется в их большом стремлении к идентификации с другими, в их желании подражать другим. Поэтому японцы, как правило, хотят быть «как все» и в критические минуты охотно верят ложным слухам и предаются панике. В-четвёртых, как неуступчивые по характеру люди, японцы не придерживаются одного убеждения, а в подходящий момент внезапно меняют его. Болезненно острый переход не типичен для японцев» [11, с. 202]. Если сильные характеры в высшей степени психоригидны, то неуступчивые - психолабильны. «Характер японцев указывает на их лабильность» [11, с. 203]. В-пятых, проявлением неуступчивого характера японцев являются их эгоцентризм и скупость. Люди с сильными характерами тоже бывают скаредами, но у неуступчивого человека скупость является скорее жадничаньем из желания не уступить другому или просто покичиться, чем стремлением к накоплению богатств. В кризисных ситуациях сильные характеры проявляет склонность к паранойе, неуступчивые - к истерии. Последние используют различные средства, среди них и симуляцию заболевания, с тем чтобы ввести в заблуждение других. В Японии нередки и случаи паранойи, однако здесь она носит характер «индукционной паранойи», близкой к истерии. «Нередко японцы, - отмечает Мияги Отоя, - идентифицируют себя с другими, превращая их убеждения, их фантазии в своё собственное мнение» [11, с. 206].
Психофизическая интерпретация черт личности японца и своеобразия его сознания и поведения занимает не такое большое место в литературе о японской национальной специфике - «Нихондзин рон». Львиная доля работ, опубликованных в этом «жанре» японоведческих исследований, приходится или на социокультурные интерпретации, рассматривающие личность в контексте «культурного этоса» и японского культурного своеобразия, или на социально-модернизаторские интерпретации личности японца, основной акцент в которых приходится на развитие в Японии «современной личности», рассматриваемой в контексте «социальных императивов» процесса индустриализации и модернизации.
Примером социально-модернизаторского подхода к изучению проблемы личности в современной Японии может служить работа немецкого социолога Г. Рейнхольда «Семья и профессия в Японии. К проблеме идентификации личности в азиатском индустриальном обществе» [40]. Немецкий социолог исходит из гипотетического предположения, что в условиях модернизации, урбанизации и индустриализации общество требует от личности её самораскрытия и создаёт для этого соответствующие предпосылки. В этих рамках индивид выступает не только как структурно организованный исполнитель роли, но прежде всего как автономно действующий субъект, т.е. во всей спонтанной и ситуационной широте и полноте личных действий. Опыт развития западных обществ, заявляет Г. Рейнхольд, подтвердил тезис Э. Дюркгейма, что рост дифференциации общества, вызванный всё возрастающим разделением труда, требует от личности полного проявления её индивидуальности и автономии, т.е. в обществе значительно повышается статус индивидуалистически ориентированной личности. Изучая основные факторы, определяющие идентификацию личности в современном японском обществе - семью и работу, Г. Рейнхольд приходит к выводу, что процесс социализации личности по-прежнему ориентирован на исполнение ею ролевых функций, а не на самораскрытие индивидуальности человека. Социализация японского ребенка по существу направлена на создание и укрепление его зависимости от социализатора и солидарности с ним, что достигается при помощи практики «телесного контакта» (физической близости матери и ребенка) и воспитании у него чувства зависимости от матери. Эта зависимость является как бы первой моделью поведения для ребенка, «она служит также сильным культурным образцом поведения, который в Японии в противоположность западной цели воспитания на независимость (автономию) считается желательным или предполагается нормативным поведением (лояльность) во всех областях жизни» [40, с. 40]. Сильная идентификация с группой и ориентация на зависимость воспитываются и самим образом жизни японца, и его работой. японский характер любознательность
Акцентирование особо пристального внимания на индивидуальности как характеристике современной личности, отвечающей основным императивам экономической и социальной организации промышленно высокоразвитого общества, стало предметом многочисленных полемик и дискуссий и привело к возникновению целого ряда концепций «японской личности» и специфики «индивидуальности» в культурном контексте Японии [8].
Американский исследователь Роберт Хантингтон дает следующую характеристику личности японца и её индивидуальности: «У японской личности граница между его и другим выражена слабо, она неотчётлива и легко проницаема; личность зависима, поскольку противится независимости, она скорее основывается на групповом сотрудничестве, чем на уверенности в себе; для неё характерны в большей мере конформизм, чем стремление к новаторству, и признание личной власти, чем рационально-правовой» [31, с. 477].
О зависимой личности с группистской логикой и с отсутствием самостоятельности в принятии решений как типично японском феномене пишет также и японский этнограф Араки Хироюки [1]. Рассматривая личность как «производное» культурно-исторического развития общества, он выделяет следующие процессы, приведшие к формированию «зависимой личности» в Японии: культура земледельческого народа > общество, состоящее из оседлых и стабильных земледельческих общностей, > несамостоятельная в принятии решений личность (групповая логика) > детский принцип > женский принцип [1, с. 23]. Японская личность представляет собой резкий контраст индивидуалистической и независимой западной личности, оформившейся в условиях культуры, чьей первоосновой послужила культура скотоводческих народов, «индивидуализированных номадов». Рассмотрение личности японца в ряду дихотомических конструкций: «самостоятельность - зависимость, индивидуализм - группизм» неизбежно приводит к отрицанию индивидуальности японца, что неоднократно служило поводом для непризнания за Японией права называться модернизированным обществом, к ней прилепляли ярлык переходного общества. В 70-е годы XX в., особенно в конце этого периода, в работах западных японоведов наметился переход к новой интерпретации личности японца, пытающейся избежать негативных последствий отмеченной выше дихотомизации. Японский социолог, профессор Института социально-экономических исследований при университете Дзёти Синода Юдзиро замечает по этому поводу: «Личность японца не обладает устойчивостью и константностью западного индивида. Для неё «всё хорошо, что хорошо кончается». Из-за этой гибкости японцев ещё и сегодня критикуют, заявляя, что «у них нет индивидуальности» [17, с. 204], но в Японии, продолжает он, «нет индивидуальности одного человека». Вместо этого «индивидуальность приобретается в «группе», и на её фоне скрывается индивидуальность отдельного человека. Поэтому группа часто становится сильной по своему характеру...» [17, с. 204-205]. Профессор университета Риссё Мидзусима Кэйити также отрицает правомерность одномерного подхода к изучению личности японца. Он отмечает, что привычка ориентироваться в поведении и действиях на моральные оценки окружающих ведет к тому, что «японец субъективному, основывающемуся на собственной независимой воле поведению предпочитает поведение, согласованное с интересами коллектива и основывающееся на человеческих отношениях» [15, с. 196]. Японское представление о долге перед коллективом и обществом принципиально отлично от европейского. Долг японца вызван не социально обусловленной обязанностью, а чувством признательности, благодарности как субъективным побуждением его души. «Если смотреть на японца с позиции уважения свободы личности, то он выглядит крепко связанным такими отношениями» [15, с. 197]. Однако «свобода личности» в европейском понимании этого слова представляет по существу рассудочный индивидуализм. «Этот логический индивидуализм, оплаченный пренебрежением к слабым, чужд японцу» [15, с. 199]. И для западного человека, и для японца «психологический мир» человека сконцентрирован в индивидах, в личностях, но «если пространство между человеком и человеком в европейском понимании есть «ничто», то в японском понимании оно представляет собой «ёхаку» («пробел», имеющий важную смысловую нагрузку суггестивности) [15, с. 203]. Индивидуалистическое мировоззрение западного человека - это субъективизированный взгляд на объект, на мир, отчуждающий человека от природы, разобщающий людей. Взгляд японской личности на мир основывается на подсознательной уверенности в том, что его «я» является неотделимой составной частью мира как «целостности». Поэтому японец как личность не стремится преодолеть природу, а желает слиться о ней, он не хочет противопоставить себя другим и утвердиться за их счёт, а стремится к единству с окружающими его людьми.