В какой-то момент Сона повернулась ко мне. Наклонившись, чтобы видеть мое лицо, она простонала: «Он был красивым, он был добрым». Я отвечала: «Да, он был прекрасным». «Он всегда раздавал [детям] конфеты». Она умоляюще заглянула в мои глаза. Я начала плакать. Сона вскочила и с воем упала ничком на землю. Несколько молодых женщин кинулись к ней, помогая ей подняться, и дали ей воды. Женщина рядом со мной прошептала, что Сона «не сможет справиться с этим. Она убьет себя».
Сонин брат погиб в дорожной аварии, когда у него был бизнес в Москве. В своем плаче она соединила судьбы обоих мужчин. Оплакивая эти утраты, она, по сути, осуждала распределение гендерных ролей в поселке, в особенности то, как много мужчин оставляют здесь свои семьи ради заработка на чужбине. Ее родственницы сочувствовали ее положению, говоря о ее попытке исцелить боль самоубийством, хотя подобные действия обычно не одобряются местными и ортодоксальными еврейскими традициями. Более подробно об иудейских предписаниях против самоубийств см. Rabinowitz, L., Cohn, H. and Elon, M. (2007) “Suicide”, in Encyclopaedia Judaica, Vol. 19, pp. 295297. Detroit: Macmillan Reference USA.
Полтора года спустя, в день Суруни, некоторые родственницы Сони и я навестили могилу Исифа. Сона и женщины собрались возле его портрета в полный рост. Она упала ниц на землю, простирая руки вверх, к портрету. Плакальщицы стенали о том, что он погиб, не успев жениться. Родственники рассказывали мне, что в последний год Сона так много плакала, что ее зрение испортилось.
Траурные ритуалы в селении формируют представления о надлежащем женском поведении и эмоциональности. Ламентации (ритуалы плача) рождают сопереживание, укрепляя родственные узы между женщинами перед лицом растущей горско-еврейской диаспоры. Даже при том, что Сона бросила вызов гендерной идеологии, выразив чувства, идущие вразрез с культурными ожиданиями, ее эмоциональные всплески в итоге укрепили понятие траура как именно женского занятия Больше о том, как плачи одновременно ограничивают и возвышают роль горско- еврейских женщин, см. Goluboff, Sascha L. (2008) “Patriarchy through Lamentation in Azerbaijan”, American Ethnologist 35(1): 81-94.. Однако траурные тексты в интернете оспаривают ту «естественную» связь между женщинами, обрядами смерти и ритуалами плача, которая так отчетливо видна в деревенской жизни. Так как интернет отчасти дистанцирован от повседневной социальности, выкладывание текстов предоставляет горским евреям возможность поставить под вопрос культурные обычаи, как это было бы невозможно в деревенской реальности.
«Сочинения» girjэ
Тексты плачей в Красной Слободе неразрывно связаны с их исполнением во время погребальных обрядов. Тем не менее текст может быть отделен от этой временной привязки к ритуалу. Сама Истир намекнула на такую возможность, когда я встретилась с ней, чтобы обсудить некоторые вопросы, возникшие после записи нашего первого интервью. Она начала нашу беседу с того, что сравнила дщэ со школьным сочинением: «Это что-то, что ты просишь своих учеников написать». Я спросила в ответ: «А можно это также сравнить с поэзией?» -- «Да, вполне. Так тоже можно сказать».
Опираясь на замечания Истир и на факт существования поэзии плача, как у Юсуфовой (см. выше), перейдем к тому, что можно назвать «сочинениями дш/э» -- текстам, прославляющим трагически убитых людей. Я сосредоточусь на двух циклах плачей, опубликованных на сайте горско-еврейского онлайн-центра. Один посвящен Зауру Гилалову, президенту Всемирного конгресса горских евреев (ВКГЕ), который был убит; другой -- Виоле- те Хизгияевой и Гене Исакову, погибшим при взрыве смертника в Израиле. Переход от устной формы к письменной демонстрирует жизнестойкость и гибкость жанра. Хотя эти тексты повествуют о крови, слезах и общей судьбе, они потенциально могли бы преобразовать дщэ и даже саму идентичность горских евреев. Хотя они были выложены в сеть, чтобы укрепить «базовые ценности, практики и идентичности», горские евреи могут также использовать интернет для выработки нового видения самих себя «как актеров на более широкой сцене» Miller, Daniel and Slater, Don (2000) The Internet: An Ethnographic Approach, p. 10, 19. Oxford: Berg.. Далее я рассмотрю, каким образом онлайн-плачи ставят под вопрос идентичность горских евреев, основанную на тех «естественных» ассоциациях между этничностью, гендером и религиозностью, которые мы видели выше.
Заур Гилалов. В свои 29 лет Гилалов был успешным молодым бизнесменом, который, как и его отец, поддерживал культурные и социальные проекты горских евреев. В апреле 2004 года он планировал жениться, но был застрелен в марте на выходе из московского магазина, где только что заказал свадебный костюм. Эта трагедия стала отражением другой, произошедшей с его отцом, который был убит в Москве семью годами ранее. Оба случая остались нераскрытыми, и многие полагали, что убийства были связаны с бизнесом мужчин. Отца похоронили в Красной Слободе, Заур был погребен в Москве.
Статья Ольги Юсуфовой под названием «Две похожие судьбы» рассказывает, как безвременная кончина Заура напоминает судьбу ее деверя Яши. Юсуфова пишет:
Я бы не написала этих строк, если бы не видела горя и ужаса в глазах моих детей, услышавших об убийстве Заура.
-- Мама, Заура убили так же, как нашего любимого Яшу! Он был так молод! И может, его молодая невеста также ждала его накануне свадьбы?
Юсуфова проводит параллель между похоронами и свадьбой, которая весьма заметна в жизни селения. В продолжение она рассказывает, как впервые услышала о смерти Яши, когда была в Красной Слободе. В первый день Песаха (21 апреля, 1996) кто-то постучал в ее дверь в шесть утра. Это был один из сотрудников Яши:
Он посмотрел на меня и сообщил, как бы извиняясь:
-- Яшу убили.
В ужасе я смогла лишь закричать: «О Боже!»
Затем она вспоминает Нью-Йорк, 5 марта 2004 года, канун праздника Пурим. Она была на работе в местной русскоязычной газете, когда телефон зазвонил. Это был ее издатель:
-- Доброе утро. Я скоро приеду. Заура убили.
В ужасе я смогла лишь закричать: «О Боже!» Я потеряла всякое чувство времени и подсознательно провела параллель между этими двумя судьбами, казавшимися столь похожими. В ту минуту мне показалось, что я вновь слышу новость о смерти Яши.
Рассказ Юсуфовой о том, как она впервые услышала об убийствах Яши и Заура, подобен д^э в Красной Слободе. Она также пересказывает историю исходя из собственного восприятия. По ходу дела она включает Заура в число своей родни, связывая судьбы двух людей: один был членом ее семьи, другого она видела «лишь однажды». Ее рассказ сам по себе заставляет читателей плакать вместе с ней:
Это было в декабре, когда он [Заур] был в Америке. Синагога горских евреев широко распахнула свои двери для него... Он нес ответственность не только за свою семью и близких, но также и за свой народ, за большинство. За очень короткое время он внес колоссальный вклад в объединение и процветание народа горских евреев. Новости об убийстве Заура разнеслись в горско-еврейском сообществе с молниеносной скоростью. Люди собирались в синагоге, чтобы разделить свое горе. Было трудно смириться с этой горькой утратой.
Кончина Заура объединила горских евреев в международную общину скорби. В рассказе Юсуфовой нью-йоркская синагога стала местом массового дщэ. Далее Юсуфова говорит, ссылаясь на эту практику:
Светлана Арановна, хорошо знавшая Заура по его благотворительной деятельности, сказала со слезами на глазах: «Что за удар обрушился на него! Он был яркой искрой, которая осветила наш мир ненадолго, а затем покинула нас». Эти слова врезались мне в душу. Это были те же самые слова, что я сказала, когда убили Яшу. Прошли года, но я не могу оправиться от этой боли -- боли утраты любимых и близких людей. Это словно вечное страдание в душе исступленной матери. Но Заур продолжает жить в сердце каждого. И еще долго родня и друзья Заура будут представлять его под свадебным навесом, как он того хотел.
Юсуфова подчеркивает, как много Заур работал над тем, чтобы поддержать идентичность горских евреев за пределами Красной Слободы. И само его убийство объединило в трауре все общины горских евреев, заставив их осознать не только свою пространственную раз- деленность, но и силу плача, объединяющего их в одну семью.
Второе эссе, посвященное Зауру, озаглавленное «Бог мой! Почему ты покинул меня?», первоначально было издано в «Кавказской газете» в Израиле58. Его автор, Мозол Рафаэль, признается, что она никогда не знала Заура, но слышала о нем от своего отца, который хвалил его добрые дела. Она мечтала написать и издать молитвенник на еврейско-татском со спонсорской помощью Заура. Статья построена как долгий плач. Рафаэль берет на себя роль girjдsox, говоря напрямую с умершим. Она начинает так:
Невозможно найти слов утешения в эти горькие и скорбные дни. Мы плачем и горюем вместе с твоими любимыми, Заур!.. Ты хотел быть нашим защитником, предводителем горско-еврейского народа. Разве не так, Заур? Прости нас за то, что мы бессильны отомстить за твою разрушенную жизнь. Вместо празднования Пури- ма, вместо радостной свадьбы -- горечь нашей потери, стенания Voj и слезы в наших глазах.
Далее она спрашивает: «Почему еврейская кровь может проливаться безнаказанно?» Подобно надгробным плачам в Красной Слободе, она упоминает социальную несправедливость, с которой связана смерть любимого человека. Вместе с тем, говоря лишь о его крови и не упоминая кровь, пролитую родственницами в скорби, Рафаэль представляет Заура как того, на ком держится идентичность горских евреев: идентичность, выходящая за пределы семьи и жизни селения. Смерть Заура объединила горских евреев в межнациональное сообщество, претендующее на значительное место в общей еврейской диаспоре.
Говоря о том, как она будет горевать, Рафаэль подкрепляет представление о горских евреях как о евреях: «Прости нас, что 8 марта, в Международный женский день, твои родные женщины стенают от горечи невосполнимой утраты. Прости нас всех за то, что мы не можем проститься с тобой, посетить твой дом и утешить твоих любимых». Поскольку она тоже не может выразить свое уважение лично, она планирует совершить паломничество в священный еврейский город Твериюн, чтобы посетить могилы «наших праотцев»: «В пятницу я зажгу свечи в честь шаббата и пойду к гробнице рабби Акивы и помолюсь за тебя, Заурчик!» Как и Юсуфова, Рафаэль оплакивает смерть Заура как члена семьи, даже называя его уменьшительно-ласкательным именем. Но Рафаэль идет дальше, прочерчивая связь между оплакиванием Заура и образованием международного сообщества горских евреев, основанным на иудаизме и национальной истории Израиля. Место оплакивания, которое она помещает в Израиль, кажется ей похожим на могилу Заура в Москве. Она связывает горских евреев в России с израильскими евреями, приравнивая судьбу Заура к судьбе прославленных еврейских праотцев на исторической родине.
Рафаэль продолжает устанавливать связи между горскими евреями, еврейской историей и иудаизмом, цитируя религиозные тексты, в особенности Мегилат Эстер (Книгу Есфирь) и псалмы Давида, и показывая тем самым, что безвременная кончина Заура причинила горе его семье и горским евреям по всему миру. Рафаэль преступает гендерные границы ортодоксальных религиозных предписаний иудаизма, поскольку предполагается, что только мужчинам дозволено читать письменные религиозные тексты в честь умершего. Такая трансформация гендерных оснований практики траура, как и объединение горских евреев с иудаизмом в целом, становится еще более заметной в статьях, написанных Робертом Азарьевым о Виолетте Хизгияевой и Гене Исакове.
Виолетта Хизгияева и Гена Исаков. Виолетта Хизгияева и Гена Исаков, двое горских евреев, живших в Хадере, Израиль, погибли в автобусе, который был взорван смертником. Постоянный сотрудник горско-еврейского онлайн-центра Роберт Азарь- ев, проживающий в Бруклине, написал две статьи об этом происшествии. В «Сорока днях вечности»59 Азарьев описывает свою поездку в Хадеру на «сороковой день» (то есть су1э) после смерти Хизгияевой и Исакова:
Здесь каждый говорил о трагедии, и участвовавшие в похоронах... говорили так, словно их сердца разбиты. Они говорили о Виолетте и Гене, о том, чего они не успели завершить. Они говорили о шоке, охватившем каждого, о том, как их тела предавали земле. Обмороки, рыдания, молитвы, проклятия -- все это слилось в долгом отчаянном плаче -- плаче скорби, боли от утраты и беспомощности».
Азарьев замечает, что «смерть этих невинных молодых людей потрясла небольшую общину горских евреев в Израиле». Плакальщицы сочли своим долгом в течение сорока дней траура «быть рядом, чтобы облегчить скорбь близких (как это написано в иудейском законе)». Сам Азарьев тоже испытывал потребность посетить могилы молодых людей, «чтобы помолиться за их души, за всех нас, поскольку молитвы на могилах праведников возносятся прямо к Б-гу». В его интерпретации эти траурные практики связаны скорее с иудейским законом, чем с «традицией» горских евреев.
Будучи на кладбище, Азарьев использовал веб-сайт как место продолжения скорби и выражения чувств утраты и смятения. Его плач написан в тоне нравственного размышления, он указывает на несправедливости и взывает к воздаянию:
Мать Гены не видит смысла в том, чтобы жить без своего сына... Его пятнадцатилетняя сестра горько рыдает, что было бы лучше, если бы она была в том автобусе, тогда бы он остался жив. Когда я думаю обо всем этом, я чувствую, что медленно схожу с ума. Бессмыслица. Жизнь может оборваться в любой момент, в любом месте -- быть может, в автобусе, в лобби-баре отеля, на дискотеке или в университетском кафетерии. Это трагичное, непреодолимое осознание АБСУРДА.