Красная Слобода и траурные обряды
Красная Слобода изначально называлась Еврейской Слободой. Она расположена напротив мусульманского города Куба, на противоположном берегу реки. Селение было центром еврейской жизни с тех пор, как Фатали-хан, правитель Кубинского ханства (1758--1789), предоставил горским евреям убежище в этом месте Дымшиц В. Горские евреи: история, этнография, культура. М.: DAAT, 1999. С. 13.. Они обустроили там свою жизнь так, как им было привычно, называя соседские общины именами селений, оставленных ими в Персии и на Кавказе Khaimovich, Boris (2002) “The Characteristic Features of Caucasian Jewish Construction”, in Mikdash-Shamailova, L. (ed.) Mountain Jews, p. 65. Jerusalem: Israel Museum.. Такой тип миграции и расширения поселка существовал до середины XIX в., причем каждая община имела собственную синагогу и собственный участок на кладби- ще Ibid., p. 65.. Со временем поселок стали называть «Кавказским Иерусалимом» Altschuler, Mordechai (1990) The Jews of the Eastern Caucasus. The History of the Mountain Jews to the 19th Century, p. 18. BenZvi Institute & Magnes Press.. Многие горские евреи, под руководством глав семейств, в последнее время эмигрировали. Однако они стараются строить и поддерживать свои дома в поселке, чтобы было куда вернуться и где можно было бы жить во время праздника Суруни и в оставшуюся часть лета.
Изначально горские евреи жили в саклях -- двух- или трехкомнатных постройках из соломы и глины, отапливаемых коровьим кизяком. До революции горские евреи Кубы специализировались на торговле коврами, а также выращивании табака и риса Mikdash-Shamailoa, Liya (2002) “Daily Life in the Caucasus”, in Mikdash-Shamailova, L. (ed.) Mountain Jews, p. 128. Jerusalem: Israel Museum.. В конце XIX -- начале XX в. в поселке строились двухэтажные кирпичные дома: на первом этаже располагались лавки, на втором -- жилые помещения Khaimovich, Boris. “The Characteristic Features”, p. 65.. Некоторые из этих домов сохранились, хотя большая часть была снесена, чтобы уступить место роскошным трех-пятиэтажным домам, принимающим семьи на лето. Распад Советского Союза открыл перед горскими евреями множество коммерческих возможностей, что сильно преобразило облик поселка. Постоянное строительство новых домов породило чувство неравенства у тех, кто не может позволить себе подобных новшеств.
Как правило, горские евреи живут большими патрилокальны- ми семьями. Жены обычно находятся под присмотром свекровей. Ситуация, при которой два брата с женами живут вместе, случается столь часто, что для нее имеется специальный термин: hamboji. Горско-еврейские женщины знают, как соблюдать кашрут и как зажигать свечи в шабат.
Жители Красной Слободы говорят на кубинском диалекте еврейско-татского языка. Хотя в Израиле выходит некоторое количество публикаций на татском, большинство горских евреев в поселке считают еврейско-татский скорее устным, чем письменным языком, на котором они говорят между собой, в частности, дома Прежде чем приступить к практической работе, я изучала еврейско-татский, используя два источника: Фрамеев И.И. Тат. Нальчик, 1991, Агарунов Я.М., Агару- нов М.Я. Татско(еврейско)-русский словарь. М.: Еврейский университет в Москве, 1997. В этой главе я транслитерирую еврейско-татские термины согласно правилам, рекомендованным Агаруновым.. Если не считать местной интеллигенции, большинство горских евреев, с которыми я разговаривала, не называют свой язык «еврейско-татским» и не упоминают о его персидских истоках. Они считают, что разговаривают на дикит («еврейском»), тогда как их соседи-азербайджанцы говорят на тши1типэ1 (еврейско-татское слово для обозначения азербайджанцев). Они хорошо владеют азербайджанским языком, а вот русский знают не все Большую часть интервью я брала по-русски. Местные женщины помогли мне перевести мои записи ритуальных плачей на еврейско-татском. Мои познания в азербайджанском помогали мне уловить смысл разговоров между горскими евреями и их азербайджанскими соседями.. Те из них, кто жили в Израиле, говорят на иврите.
В начале моей летней полевой работы, в 2004 году, я присутствовала на обряде су1з -- поминовении мужчины средних лет по имени Мердехай; это обряд, отмечаемый на сороковой день после смерти Официально этот ритуал совершают на сороковой день, но на практике его совершают на тридцатый.. Мужчина эмигрировал в Нью-Йорк вместе с женой и десятью детьми много лет назад. Но когда ему был поставлен диагноз рак в терминальной стадии, он решил вернуться в родное селение, к могилам близких. Жена Лия была против возвращения и доказывала, что он слишком болен для путешествия, но муж настаивал. В аэропорту он сел на пол и оплакивал свой неминуемый уход. Мердехай умер во время пересадки в Москве. Я встретила Лию на су1э, и она рассказала мне эту историю во время обеда, последовавшего за несколькими часами женских плачей и посещением могилы.
Тем ранним утром Лия и по меньшей мере пятьдесят других горско-еврейских женщин расположились на полу крошечной задней комнаты в доме родственника Мердехая. Мне удалось втиснуться в последнее остававшееся место поблизости от двери. Мы сидели, слушая Истир, нанятую на роль главной плакальщицы, стоявшую в центре комнаты. Это была высокая женщина шестидесяти с небольшим лет. Укутанная в большой черный платок и с массивным золотым ожерельем, она излучала внушительную силу и мощь. Слезы катились по ее щекам, когда она мягко и точно обращалась к той или иной женщине в комнате, и каждая безутешно рыдала в ответ, ритмично постукивая себя раскрытыми ладонями по верхним частям бедер. Спустя несколько часов оплакивания Истир проводила женщин к автобусам, чтобы осмотреть новое надгробие Мердехая на кладбище, расположенном на холме с видом на поселок. Надгробие было из блестящего черного мрамора, высотой более шести футов, а на его верхушке было высечено в натуральную величину лицо Мердехая, со Звездой Давида и датами рождения и смерти.
После того, как мы вернулись в дом для трапезы, я представилась Истир и спросила ее: «Как вы это делаете? Как вы заставляете женщин плакать?». Она ответила, что пересказывает историю рода каждой женщины, пробуждая скорбь по ушедшим родственникам, в частности по Мердехаю. По словам Истир, она способна руководить ритуалом потому, что сама «пережила много горя... Нет больше сестры, отца, матери». Истир употребила еврейско-татский термин dэrd, чтобы обозначить свою «скорбь». Dэrd означает «глубокую, острую и длительную скорбь, связанную с большим и длительным несчастьем». Wierzbicka, Anna (2004) “Emotion and Culture: Arguing with Martha Nussbaum”, Ethos 31(4): 581. Агарунов Я.М. и Агарунов М.Я. определяют gdrd как «го-ре, скорбь, кручина». Это понятие горя как чего-то длящегося выявляет связь между индивидуальными утратами и скитаниями горских евреев; индивидуальное страдание выражает и коллективные потери, понесенные в прошлом и, быть может, предстоящие в будущем.
Когда я затем стала выпытывать у Истир, почему горско-еврейские женщины должны стенать о мертвых, она заявила просто: «Слезы украшают похороны, как танцы украшают свадьбу» Горские евреи ритуально и концептуально связывают между собой похороны и свадьбы. Традиционно свадебное шествие сопровождает тела неженатых молодых людей на кладбище. Когда мужчина умирает в возрасте восьмидесяти лет и старше и все его дети живы, родственники едят мед на похоронах, чтобы он был погребен «со сладостью», поскольку он исполнил свое предназначение в жизни как отец и кормилец. Перед тем как невеста вместе с родней мужа входит в новый дом, мать жениха встречает ее с тарелкой меда, в которую невеста опускает свою правую руку. Затем она позволяет свекрови и свекру облизать свою опущенную в мед руку, вытирая остатки о дверной косяк, чтобы обеспечить сладкую и благополучную жизнь. Mikdash-Shamailoa, Liya (2002) “Daily Life in the Caucasus”, p. 102. Наконец, свадьба устраивается сразу после Суруни, когда люди получают приглашения после посещения кладбища.. Плач -- это наиболее уместная и красивая реакция. Горские евреи верят, что оплакивание покойного, припоминание его прижизненного поведения и заслуг успешно выполняют две задачи. Во-первых, это демонстрирует уважение (на еврейско- татском -- hyrmэt) к покойному и его осиротевшим родственникам. Во-вторых, это успокаивает родственников, позволяя облегчить груз у них на душе. Женщины говорили, что они плачут на похоронах потому, что в конечном счете «таков закон: человек умирает; значит, мы должны его оплакать». Кроме того, когда я спросила главу семьи Абрамова -- восьмидесятилетнего старца: «Что случилось бы, если бы родственники покойного не оплакали его?», он сначала продолжил объяснять, как бы они стали оплакивать его; когда же я повторила свой вопрос, он резко ответил: «Это неприлично. Это было бы неуважительно по отношению к покойнику. Траур есть траур. Он длится семь дней, после чего мужчины продолжают работать, а женщины собираются для плача в течение тридцати дней».
В Красной Слободе горские евреи воспринимают свои религиозные обязанности неразрывно сплетенными с этнической идентификацией. Они не говорят о том, каким образом то, что они делают, относится к иудаизму: для них это нечто совершенно естественное. По их разумению, они выполняют иудейские религиозные обязанности потому, что являются горскими евреями. Эти гендерно определяемые обязанности неотъемлемы от того, что характеризует их как людей, отличных от их соседей, мусуль- ман-азербайджанцев. Соответственно, плач на похоронах -- моральный долг горско-еврейских женщин. Они считают этот долг проистекающим из самой женской природы. Они рассуждают так, будто женщины по природе обладают способностью к эмоциональному, акцентированному переживанию скорби, и это чувство скорби без усилий вызывает слезы, делая женщин пригодными к искусству плача Как еврейка-ашкенази, я была приглашена в качестве плакальщицы на эти собрания.. Я беседовала с другими членами семьи Абрамовых, и женщина, около сорока лет, сказала мне, что плач является уделом женщин, поскольку «мужчины -- народ более серьезный, они не умеют выражать свои чувства. Они не могут плакать так, как женщины». Ее муж согласился с этим, добавив: «Мужчины сильнее женщин». Поэтому мужчины предают земле покойного и произносят молитвы на иврите в доме и над могилой. Истир же, напротив, заверила меня, что мужчины также плачут, но только в присутствии самых близких родственников. Шестидесятилетняя Тырындж, одна из главных плакальщиц (girjdsox), объяснила, что во время girjd мужчины сидят за пределами дома и «пылают» обжигающим жаром скорби. Когда их эмоции становятся для них невыносимыми, они всхлипывают. «Они могут бить себя или рвать бороды, но делают это сдержанно». Истир похвасталась, что мужчины роняют слезы, когда нечаянно услышат ее стенания. Я и сама видела их тихо плачущими возле могил их близких родственников в день Суруни.
И все же местная терминология траура свидетельствует о том, что заставить женщин плакать нелегко. Girjd служит примером того, что Тамбайя называет «дисциплинированной репетицией правильных установок» (disciplined rehearsal of right attitudes) Tambiah, S. (1985) Culture, Thought, and Social Action: An Anthropological Perspective, p. 134. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.. На кубинском диалекте еврейско-татского языка слово girjd обозначает собственно скорбное пение; оно также означает коллективный акт оплакивания покойного, в котором все женщины участвуют как в исполнении «служебных обязанностей». Горские евреи называют главную плакальщицу girjdsox («та, кто создает плач» или «та, кто творит скорбную песнь»). Посредством специфической структуры оплакивания она порождает «ощущение возвышенной, интенсивной и неразрывной общности» Там же. С. 145.. Ее слова и движения вызывают слезы отдельных плакальщиц и сплавляют их горе в коллективный опыт скорби, уместный для подобного события.
Истир следовала этой формуле в ходе каждого girjd. Она произносила имя умершего, превозносила его или ее характерные положительные черты и называла причины смерти. Эта заключительная часть, порой описывающая неудачи умершего или его/ ее родственников, должна была исторгнуть горестные стенания у женщин -- членов семьи. Именно этим объясняется, почему лучшие girjdsox знают все о каждом человеке в поселке. Чтобы запечатлеть общность скорби, главная плакальщица заканчивает каждую историю, подавая знак к скорбным причитаниям -- Voj и Noj Некоторые женщины сказали мне, что Voj и N0] -- это лишенные смысла звуки. Другие говорят, что это непереводимые выражения отчаяния. Агарунов Я.М. и Агарунов М.Я. определяют Voj как «ах! ох! ух! (выражения боли, горя)».. Истир объяснила: «Когда я плачу, в конце концов именно женщины мне дают эту силу, они со мной. Они поддерживают меня». Принимая на себя боль других людей и соединяя ее со своими собственными переживаниями, она берет на себя тяжелую ношу, и этот хор дает ей силы, чтобы продолжить ритуал.
Girjs внутренне объединяет плакальщиц. Только те из них, кто потерял особенно близкого человека (к примеру, родителей), могут присутствовать на церемонии, так как участие людей, не имеющих опыта переживания такого горя, может задеть присутствующих родственников. Таким образом, женщина, переступающая порог комнаты, где проводится церемония, уже имеет опыт тяжелой потери. Как правило, это замужние женщины с детьми, и они либо находятся в родстве с усопшим (через обширные родственные связи, как по отцовской, так и по материнской линии), либо являются соседями или подругами скорбящих.
Хорошим примером того, как работает girja, служит обряд sal, на котором я присутствовала и который выполнялся в честь Захара, семидесятилетнего горско-еврейского мужчины, умершего годом раньше. Истир беседовала с его вдовой о том, как та ухаживала за ним в его последние дни. Истир напомнила о тех событиях, сказав: «Ты приготовила ему особое блюдо, но это не помогло». Затем она пожурила покойного, как если бы он стоял напротив нее: «Ты не стал есть. Ты выбросил еду прочь. Ты сказал, что у тебя нет аппетита». Истир повернулась к другой вдове, подробно говоря о том, как ее муж сделался неизлечимо болен после того, как построил их дом. «Ему не довелось кормить и воспитывать собственных детей... Он построил свой дом, но так и не жил в нем». Затем Истир положила начало скорбному хору. Женщины били себя по бедрам и щекам. Истир всячески старалась подчеркнуть сходство двух вдовьих судеб -- у обеих были мужья, умершие прежде, чем они смогли исполнить свой отцовский долг. Их личное горе она претворила в общее страдание: ведь для любой матери и ее детей крайне тяжело лишиться кормильца-мужчины Как рассказали горско-еврейские женщины, мужчины в селении не женятся на женщинах с детьми от предыдущих браков. Таким образом, если женщина решает уйти от своего мужа, она должна быть способна прожить самостоятельно либо покинуть селение, чтобы найти нового мужа..
В подобных случаях Истир укрепляла понятия надлежащего мужского или женского поведения, ссылаясь на трагичность ситуации, когда этих целей достигнуть нельзя. Выражая в этот момент свое горе вместе с Истир, женщины демонстрировали, что они согласны с ее чувствами. Как в бытовом, так и в ритуальном контекстах горские евреи неоднократно говорили мне, что мужчины строят дома и зарабатывают деньги, чтобы их дети были сыты, в то время как женщины стремятся обеспечивать уют и заботу. Например, Довид, видный горско-еврейский бизнесмен средних лет, описал себя как образец поведения горско-еврейского мужчины. Он не позволил своей жене работать, хотя она имеет ученую степень по медицине, ибо она должна была заниматься домом. В частной беседе его жена Ханна призналась мне, что ей было нелегко оставить карьеру, однако «когда твой муж говорит, ты слушаешь его, даже если ты не согласна. Держишь язык за зубами. Делаешь то, что он тебе велит. Муж -- глава семьи». Она рассказала мне это в качестве совета, полагая, что подобное поведение -- залог успешного замужества.
Довид и Ханна утверждали, что женщина, работающая вне дома, «нечиста». Многие горско-еврейские мужчины говорили, что поддерживают право мужчины выставить жену на улицу, если она не заботится о себе -- буквально, «позволяет себе утратить внешний вид», -- или совершает сомнительные поступки, вроде прогулок в одиночку или развлечений с мужчинами не из круга ее родственников. Таким образом, оплакивать усопшую женщину, называя ее «чистой» -- tovtov или tamiz на еврейско-татском, -- означает признавать, что она виртуозно справлялась с домашним хозяйством, заботясь о себе и детях Понятия чистоты и непорочности относятся к представлениям о чести и позоре, принятым в горско-еврейском обществе. См. об этом: Goluboff, Sascha L. (2007) Wicked Woman: Mountain Jewish Folklore, Gossip and Female Agency, неопубликованная рукопись.. Женщины знают, что их поступки будут оцениваться после смерти. Например, принятая фраза, которую произносит girjэsox, обращаясь к женщине, горюющей о потере тети, звучит как Qodoj хоЫу tovtovini tэsinэmэ (Мы помним твою праведную -- «чистую» -- тетю). Подобное отношение также можно видеть на надгробных надписях. Прогуливаясь по кладбищу, я наткнулась на эпитафию, которая гласила: