Объективация основана на допредикативном опыте, который, по мнению Гуссерля, предшествует опыту предикативному. Допредикативный опыт переживается необъективируемо, в поглощенности схваченными объектами. Феноменологически «переживающий опыт» обнаруживается благодаря объектам, лежащим на пути протекания этого опыта. В феноменологии есть по крайней мере одно сущее, принципиально недоступное объективирующему способу обнаружения -- сам переживающий. Для феноменолога, если бы он был приглашен к дискуссии с нативистами, «врожденное» было бы рассмотрено как то, что предшествует любой объективации и потому само обращено в объект быть не может. При таком подходе корректнее всего воздержаться от вопроса о формализации врожденного знания, поскольку попытки подобной реконструкции попросту бессмысленны. Этой стратегии соответствует принятое в феноменологии Гуссерля «заключение в скобки». (Dreyfus & Hull, 1982)
Принципиальные положения феноменологической теории согласуются с классическими положениями трансцендентальной философии, в которой то, что лежит в основании опыта («условия возможности опыта»), никогда не являются объектами внутри этого опыта. Как следствие, на одном и том же языке описать условия возможности опыта и сам опыт нельзя. Напротив, одна из предпосылок современных программ нативизма заключается в том, что существование любого предмета как в опыте, так и в основании опыта раскрывается единообразным способом. Проблематический характер онтологии врожденного «знания» остается для большинства нативистских программ незамеченным. Кардинальное различие между способом данности опыта и способом данности обладателя опыта в традиционной феноменологии, их несводимость к единому, универсальному способу данности, образует фактически существо доопыт- ного условия опыта. Данное различие оговаривает, что врожденные условия знания сами не лежат в области доступного нам типа знания. В этом смысле различного рода нативистские теории правы в том, что ставят под сомнение однородность всякого знания, как индуцируемого накоплением внешнего опыта, но не правы в том, что игнорируют неоднородность режимов эпистемиче- ского доступа к эмпирическому и врожденному.
Однако при таких условиях понятием врожденности мы скорее обозначаем не объект или явление, а эпистемическую капитуляцию, невозможность объяснить то, с чем имеем дело. Когда мы указываем, что в том или ином случае работает врожденное знание, мы указываем на своего рода провал в объяснении, пропуск в последовательности естественно-научных толкований. Последующее же связывание подобных провалов с эмпирически прозрачными для наблюдения сущностями будет примером несообразности. В рамках нативизма, который мог бы опираться на трансцендентализм, врожденные механизмы скорее будут зафиксированы как предел позитивного объяснения. Одним из неотъемлемых принципов трансцендентализма является то, что формирование опыта делается изнутри определенной перспективы и потому последующее помещение источника опыта в сам опыт было бы ошибкой. В применении к проблеме врожденного знания это требование означало бы, что если происхождение некоторых способностей не получается вывести из опыта, то приходится указать на обрыв в прослеживании данного опыта, а именно своего рода обозначение недостатка объяснительных средств, которым и будет понятие врожденного (вне-опытного). Поэтому и происхождение данных разрывов едва ли может быть причинно-следственным образом увязано с эмпирическими объектами. Такова позиция трансцендентализма. Напротив, нативизм натуралистского типа толкует врожденность буквально как инстинкт, записанный в генах или наиболее древних подкорковых слоях мозга.
Первым и ключевым аргументом против такого описания является простой довод в пользу невозможности описывать то, что объявляется до некоторой степени ненаблюдаемым с помощью характеристик наблюдаемого. Если мы признаем, что врожденный источник опыта несводим к тому, что дано в опыте, то последующее его описание как продукта эволюции, порождаемого мозгом, или качества, присущего прочим животным (это нельзя ни утверждать, ни отрицать), является результатом неоправданного применения языка, взятого из описания других объектов. Строго говоря, мы не можем никак содержательно рассуждать ни о природе источника опыта, ни о причинах или условиях его возникновения. Проблемой подобных описаний будет то, что при их формировании мы будем вынужденно обращаться к языку эмпирических объектов и явлений, поскольку никаких других понятий и терминов у нас под рукой нет. Однако коль скоро врожденное знание было объявлено неэмпирическим объектом, применимость к нему эмпирического языка описания не имеет под собой достаточных оснований. Применение эмпирического языка в данном случае не более оправданно, чем применение любого другого метафизического языка, в том числе спиритуалистского языка, утверждающего существование душ.
Второй аргумент будет состоять в том, что данное нам как результат или следствие некоторых условий формирования не может включать эти условия как часть данных. Они не могут быть даны внутри того, что с их помощью дается. Тот опыт сознания, посредством которого некая реальность дается, не есть часть этой реальности.
Если теперь применить этот принцип еще более расширительно, а именно к т. н. врожденному знанию, то можно будет сказать, что если такое «знание» есть условие некоторого опыта, то само оно в поле этого наблюдения не попадает. Похоже, что мы должны иметь в виду некую эпистемическую асимметрию наблюдаемого и наблюдающего. Врожденный источник опыта не может быть частью наблюдаемого мира. Используя некоторую метафору, можно сказать, что наблюдение, формирующее картину, не является частью картины в качестве изображенного на ней.
Именно поэтому мы не находим то, что называется врожденными структурами знания в среде известных и доступных нам эмпирических явлений. С помощью перспективы наблюдения мы находим мир и все объекты в нем, но мы не находим эту перспективу как объект. Если говорить о статусе врожденного знания в природном мире, то его сущность скорее будет неким разрывом или слепым пятном (мы видим аудирование языка как последовательную историю научения ребенка, но то, как он усваивает язык, не есть часть этого процесса). Так, когда Хомский говорит о наличии некоего «жесткого ядра» в мозге (которое отвечает за то, как будет происходить усвоение и воспроизводство языка), в качестве примера врожденности, то механизм работы данного «ядра» будет представлен в мире «разрывом в объяснении» (explanatory gap) (Levine, 1983).
Таким образом, если мы соглашаемся с тем, что источник формирования опыта будет систематически ускользать из описаний, стремящихся к формированию однородного поля объяснения, то мы рискуем в принципе не иметь возможности создать даже умеренно натуралистическую теорию врожденного знания.
Принимаются ли во внимание эти соображения в большинстве современных теорий, называющих себя нативистскими? Как кажется, не вполне. Позиция большинства нативистских подходов больше напоминает попытку объявить врожденное знание еще одним фундаментальным законом природы, то есть фактически вслед за эмпиризмом все объявить частью наблюдаемого опыта. Ключевым в этой позиции является то, что природа как нечто проявленное и состоящее из объектов и отношений между ними может и должна вместить в себя еще один объект, уникальный и удивительный, в данном случае врожденные структуры знания. При этом нативизм пытается сохранить особую не сводимую к формируемым эмпирическим научениям автономию врожденного знания. Но саму эту автономию, согласно нативизму, который мы назовем «натуралистски ориентированным», следует поместить в мир -- мир природы, единственный и окончательный.
Самым главным в этом тезисе является идея проблемности применения к врожденному знанию того же языка описания, который мы используем для описания объектов природы, а именно эволюции, активности мозга, градуаль- ности, присущности живым существам и пр. Однако, согласно некоторым примерам нативизма, которых мы коснемся ниже, врожденные структуры знания должны стать частью природного мира. Они должны стать однородными всему наблюдаемому. Та услуга, которую нативистские проекты оказывают теории врожденности, сводятся, по сути, к идее сохранения врожденных принципов в области, релевантной опыту, то есть внутри природного мира. Напротив, согласно трансцендентализму, «врожденное» знание есть условие возможности опыта, а не его ингредиент. Поэтому фактически представление о «врожденном» знании должно быть трансцендентальным -- не принадлежать миру вещей, природы и любых других натурализованных объектов. Но тогда суждение о том, что способность к речевой активности или счету свойственны человеку как представителю определенного биологического вида, носителю определенных физиологических свойств и поэтому не могут проявиться у представителей другого биологического типа, кошек или домашних рыбок, как будто «замешено» именно на ошибке описания. Мир как определенный способ концептуализации появляется в силу наших познавательных способностей, поэтому искать сам источник этих способностей внутри мира, значит совершать логическую ошибку подмены причины следствием.
На сегодняшний день в рамках аналитической традиции можно назвать двух главных философов, чьи подходы и теорию, с некоторыми оговорками, могут быть расценены как нативистские и в той или иной степени примыкающие к натурализму. Одна из них -- «теория когнитивной замкнутости», разработана Колином Макгинном. Под понятием когнитивной замкнутости Макгинн подразумевает следующую идею. Сознания могут быть разных типов и при этом они оснащены различными мощностями и ограничениями, предубеждениями и слепыми пятнами, так что определенные свойства (или теории) могут быть доступны одним сознаниям, но закрыты для других. То, что закрыто для мозга крысы, может быть открыто для мозга обезьяны, и то, что открыто для человеческого мозга, может быть закрыто для мозга обезьяны. Функционал мозга не устроен по принципу «все или ничего», он градуируется в зависимости от уровня сложности. Соответственно, и сознание есть такой же биологический продукт, как организмы, и так же, как организмы, «сознания» могут быть различных форм и функциональных потенциалов и соответственно более или менее подходящими и релевантными для решения определенных когнитивных задач (McGinn, 1999, 67). Нехватка функционала мозга не компенсируется никаким научением и тренировкой, поскольку границы функциональных возможностей познания продиктовываются генетической программой того или иного мозга. Как видно, Макгинн толкует врожденные ограничения познания в довольно натуралистическом ключе -- речь идет о том, что у человека есть некие биологические параметры (строение мозга или органов чувственности), которые выступают его системными ограничениями. Мыслительные способности человека ограничены рамками его природного своеобразия. Поэтому позицию Макгинна сложно рассматривать в качестве трансценденталистской.
Согласно второму (уже упоминаемому) подходу, нативизму Хомского, лингвистические успехи людей в их родном языке слишком велики, чтобы их можно было объяснить влиянием окружающей среды. Согласно гипотезе лингвистического нативизма, в сознании человека существует врожденный «аппарат усвоения языка» (Chomsky, 1980), который не имеет ничего общего с мучительным и затяжным процессом обучения взрослых английскому или китайскому. Данный подход противостоит эмпирической (бихевиористской) теории «storage bin»: никаких врожденных механизмов не существует, и ребенок осваивает язык с чистого листа, воспроизводя то и только то, что получает из опыта (Brown & Herrnstein, 1975). Нативизм убедительно апеллирует к тому, что дети слышат только ограниченную речь, по большей части плохо составленную, и все же быстро конструируют сложную систему правил для создания неограниченного числа предложений. Их знание выходит далеко за пределы их непосредственного опыта. Приходится заключать, что дети строят грамматику не из услышанного ими речевого материала, а в соответствии с внутренним планом -- генетической программой (Chomsky, 1967, 81-90; Chomsky, 1980, 1-15). Дети должны интуитивно знать, какие сочетания слов возможны, а какие -- нет. Если бы у детей не было такого знания и им пришлось усваивать грамматику на опыте, то они никогда не овладели бы такой сложной системой за столь короткое время. Важно здесь то, что дети не просто подражают правилам взрослых, а организуют речь своими собственными способами. Соответственно, когда дети овладевают грамматикой, ими руководит врожденное знание Universal Grammar -- неосознаваемое, автоматическое знание общей формы, лежащей в основе любого языка (Chomsky, 1986, 145-150). Однако, согласно Хомскому, данный механизм имеет связь с физиологией мозга. В частности, как только мозг достигает определенной степени созревания -- вероятно, при достижении половой зрелости, -- дети теряют способность усваивать язык так же легко, как раньше (Chomsky, 1986, 149-150). Также понятие «жесткого ядра» у Хомского не исключает локализацию в мозге и до некоторой степени объясняются сугубо функциональными особенностями устройства мозговой активности. Таким образом, несмотря на то что, как утверждает Хомский, формирование речевой активности и языковых структур нельзя объяснить в терминах взаимодействия организма со средой (оно необходимо, лишь чтобы дать развитию первый толчок), его можно истолковать как произведенное физиологией мозга. Согласно Хомскому, языковая компетенция изолирована от прочих когнитивных компетенций, развитие и изменение которых никак не влияет на «распаковку» способностей к языку, а предшествующий внеязыко- вой опыт не регулирует и не порождает лингвистического поведения. Вместе с тем лингвистические компетенции не изолированы от влияния мозга и могут до определенной степени рассматриваться как его производные. Получается, что, несмотря на убежденность в нативизме, нет никаких препятствий к тому, чтобы толковать само устройство врожденности как вытекающее из объектов и явлений опыта. Данная позиция характерна для натуралистской парадигмы, с которой нативизм Хомского оказывается вполне совместимым. Такой тип нативизма также можно было бы охарактеризовать как натуралистский.
Вместе с тем воздержание от того, чтобы напрямую связывать логику «врожденности» с проявленными в физической Вселенной предметами (например, мозгом) или явлениями (например, эволюцией) могло бы помочь нативизму в обретении некоторой последовательности, независимости и эври- стичности. Если трактовать эффект «врожденности» как, в первую очередь, невыводимость из опыта и сохранять эту трактовку на протяжении всей истол- кованности природы врожденного, то нативизм получит более основательные и ясные основания существования. Такая позиция, которую можно обозначить трансценденталистской, лучше справляется с сохранением аутентичности нативизма в сравнении с эмпиризмом. Если в эмпиризме каждый предмет или явление обусловлены прозрачностью (возможно, больше потенциальной, чем актуальной) опыта, то нативизм много выиграл бы в своей альтернативе, если бы настаивал на принципиальной несводимости особых компетенций к любым формам эмпирической данности. Позиция, которая придерживается по меньшей мере воздержания от редукции «врожденных» знаний к опыту лучше удерживает суверенитет когнитивности как субстанциально цельного и независимого от опыта образования, а следовательно, позволяет точнее и однозначнее отделить эмпирические теории научения от нативистских.
Заключение
В настоящем исследовании мы постарались провести некоторую ревизию спора между нативизмом и эмпиризмом, проследив ключевые аргументы и контраргументы каждой из сторон. Несмотря на солидную историю этого противостояния, а также некоторые важные прояснения, предпринятые в процессе полемики, современные обсуждения повторяют старые соображения, зачастую игнорируя имевшие место в истории прорывы в прояснении позиций. В частности, по вопросу о валидности аргумента о полной эмпирической изоляции, мы обратились к Канту для реставрации пояснения различия между запускающей и порождающей ролями опыта. Мы рассмотрели также моменты возникающей двусмысленности в истолковании различий между нативизмом и эмпиризмом в современных дискуссиях. Многие из этих особенностей связаны с сохранением новоевропейской трактовки рационализма и эмпиризма с добавлением к рационализму натурализма. Врожденное знание в современных дискуссиях между нативистами и эмпириками отличается от понятия «априорное» в том числе включением натуралистской перспективы, что в свою очередь размывает отличие между программами. Между тем если последовательно применять трансцен- денталистское и до определенной степени феноменологическое прочтение нативизма, то можно заметить, что интерпретация врожденного знания как части эмпирической Вселенной, философски небезупречна. Врожденность компетенций не является эмпирическим фактом, обнаруженным в ходе естественно-научного исследования. Скорее указание на «врожденность» представляет собой систематическое упущение в самой системе описания природы знания и его происхождения, построенной эмпиризмом. Соответственно, принятие во внимание данного замечания должно привести к более ясному основанию деления между нативизмом и эмпиризмом. В частности, обращение к феноменологии может помочь заметить важность идеи неприсущности источника опыта опыту. Феноменология, сохраняющая идею данной неприсущности, имеет в виду радикальный разрыв с онтологией природных объектов, и не станет, в частности, выводить врожденное знание из эволюционных механизмов, равно как помещать в состав биологического устройства организмов (например, мозга или протекающих в нем нейронных процессов).