Согласно позиции таких философов, нативизм следует рассматривать только после того, как будут исключены все эмпиристские альтернативы. Для эмпирических подходов само словосочетание «врожденное знание» может показаться безумием -- как можно утверждать, что маленький ребенок, а то и взрослый человек, способен что-то знать до того, пока это не ощутит и не воспримет в качестве предмета чувственного опыта? Хотя эти соображения представляются весьма здравомыслящими, они, однако, совершенно неуместны в качестве способа критики нативизма. Уже Кант, будучи главным сторонником априорного знания, повторяет: никакое знание без наглядного чувственного созерцания невозможно, поскольку «понятия без ощущений пусты» (Kant, 1953). Из современных данных мы знаем (McNeil, Polloway & Smith, 1984), что ребенок, который был лишен возможности видеть, слышать, получать тактильные ощущения, не говоря уже о среде общения и обучения, не просто не разовьется в мыслящую личность, но его интеллект окажется критически недоразвитым. Как же тогда можно хоть на минуту представить, что развитие компетенций возможно без опыта?
Знаменитый тезис Канта о том, что «никакое познание не предшествует во времени опыту, но также целиком не происходит из опыта» (Kant, 1953), является наилучшим объяснением многим дилеммам современного противопоставления нативизма и эмпиризма, которые необходимо дополнить классическими аргументами трансцендентализма. Полная формулировка этого тезиса содержится в первых строках заглавного труда Канта -- «Критике чистого разума»:
Без сомнения, всякое наше познание начинается с опыта; в самом деле, чем же пробуждалась бы к деятельности познавательная способность, если не предметами, которые действуют на наши чувства [...]? Следовательно, никакое познание не предшествует во времени опыту, оно всегда начинается с опыта. Но хотя всякое наше познание и начинается с опыта, отсюда вовсе не следует, что оно целиком происходит из опыта. Вполне возможно, что даже наше опытное знание складывается из того, что мы воспринимаем посредством впечатлений, и из того, что наша собственная познавательная способность (только побуждаемая чувственными впечатлениями) (Курсив наш. -- Д. Г.) дает от себя самой, причем это добавление мы отличаем от основного чувственного материала лишь тогда, когда продолжительное упражнение обращает на него наше внимание и делает нас способными к обособлению его. (Kant, 1953, I)
Опыт «запускает» способности, но не формирует их целиком, как думают эмпирики. Он абсолютно необходим для того, чтобы внутренняя программа обработки чувственных данных начала работать, но совершенно бесполезен в плане того, как именно будет происходить обработка.
Таким образом, идею «врожденности» лучше толковать как «способность возведения в закон некоторых из полученных из опыта данных». Действие принципа врожденности (априорности) можно заметить везде, где есть действие «поспешной генерализации» в терминах эмпириков и «возведения в закон» в терминах трансценденталистов.
Еще одним традиционным возражением является принцип экономии. Согласно ему эмпирические методы предпочтительнее, поскольку они экономнее в своих объяснительных средствах. Эмпиристская теория апеллирует к меньшему числу ментальных структур и процессов, лежащих в основе психологического развития. Между тем аргумент от «экономии объяснительных средств», как всегда, является довольно двусмысленным. Экономию в данном случае можно толковать как требование не «умножать сущности без необходимости» и ограничиваться объяснением в терминах наблюдаемых каузаций, не прибегая к особым внутренним принципам или скрытым механизмам.
Вместе с тем наличие каждого из таких «принципов» или «механизмов» можно считать весьма «экономным» с точки зрения компактности объяснения там, где в альтернативном случае пришлось бы учитывать и накапливать довольно много фактов и непосредственных данных. Для объяснения той или иной языковой компетенции апелляция к теории «жесткого ядра» (Chomsky, 1980; Chomsky, 1986) намного экономнее, чем учет и протоколирование многих данных, поступающих извне. Нативистские модели изучения языка значительно менее требовательны к мониторингу и калькуляции данных, равно как постоянному простраиванию гипотез (о связи разных данных с разными результатами), нежели эмпиристские модели.
Еще одним возражением является обвинение нативизма в «ненаучности». Подобный упрек едва ли можно считать специфическим для нативизма, так как в наши дни его часто высказывают в отношении любого «кабинетного знания» (desk-based studies). В данном случае следовало бы лишь уточнить статус «научности», и если под ней подразумевается исключительно естественно-прикладное направление, то целый ряд теоретических разработок, включая в первую очередь основанную исключительно на мысленных экспериментах концептуально-теоретическую философию, будет подвергнут научной дискриминации. Но если полагать научным аргументированное и умозрительно-наглядное знание, то нативизм ничем не уступает любой другой подкрепленной рациональными доводами и аргументами теории.
Иногда считается, что нативизм демонстрирует своего рода «эвристическую лень», просто постулируя врожденную структуру, или содержательную организацию внутренних компетенций (Barsalou, 1999; Prinz, 2004). Обвинение в эвристической лени зачастую возникает из унификации объяснений, основанных на количественных методах. Между тем нативисты и эмпирики решают, по сути, весьма сходные задачи, а именно ищут объяснения формированию ментальных способностей и ключевых когнитивных компетенций.
Однако упрек в недостаточности усердия нативизма в делах объяснения кажется весьма наивным, поскольку нативизм никогда не отказывается от аргументации, но более того, полагает, что простая подборка фактов сама по себе ничего не объясняет, но нуждается в дополнительной метаязыковой концептуализации. Чтобы факты что-то значили, они должны согласовываться с концептами. Кроме того, нативизм не заключается в простом постулировании специализированных систем приобретения опыта, но намерен подробно описать их и объяснить. Если же определенные участки этого ландшафта так и остаются необъясненными, то упрек в мистериальности нативизма все же не будет справедливым, так как указание на таинственность той или иной структуры или принципа является в нативизме примером организованного незнания. Мы не только понимаем, почему что-то должно остаться необъяснимым, но и отвечаем за этот участок, примерно предполагая, что от него ждать.
Последнее возражение, которое мы рассмотрим, напрямую направит нас к последнему разделу данной статьи. Речь идет об указании на неопределенность нативизма как программы. Нативизм слишком многогранен, запутан и произволен, чтобы быть самостоятельной программой. Неясно, какой именно тип врожденности предполагается в нативизме. То ли это понятный современным ученым дискурс о редупликации информации геномом и передаче инстинктов, то ли довольно абстрактное представление о когнитивном и его законах. Например, ни Хомский, ни Фодор не считают себя специалистами по генетике или строению мозга, но выделяют умозрительную модель освоения языка. Те философы, которые далеки от биологической идеи врожденности, прибегают к понятию «априорности», которая отлична не только от «врожденности» рационалистической традиции, но и от естественно-научной интерпретации врожденности как инстинкта. Если обучение и последующая «распаковка» потенциированных структур напрямую зависит от пребывания в релевантной среде (познание должно начинаться с опыта, как, например, запуск программы универсальной грамматики должен происходить в условиях доступа к уже звучащей речи), то не всегда ясно, чем программы врожденного знания отличаются от программ эмпиризма.
Большинство современных исследований по когнитивным наукам так или иначе ориентированы на практические результаты и прагматику взаимодействия с процессами. Если в плане проявления способностей и комплектации опыта фактическими реализациями требуется такой же тип взаимодействия (обучение, развитие, погружение в среду), как в рамках эмпирических программ, критерии отличия самих программ размываются. Существенным в нативизме является указание на то, что часть программ, определяющих мышление, поведение или работу других навыков, не является усвоенной, но как их определить на практике?
Теоретики врожденного знания дают нам здесь относительно четкие рекомендации -- везде, где заметен необъяснимый прирост информации и повышение уровня ее обобщения, речь идет о вмешательстве врожденного знания. По-видимому, это так, но было бы полезно выделить еще одно критериальное отличие, которое покажет ключевое отличие нативизма от эмпиризма. Оно касается не столько того, как на практике взаимодействовать со структурами, формирующими опыт, но того, что мы в принципе можем знать о самих структурах, выступающих источником формирования опыта. Именно этот критерий позволяет обрести нативизму более устойчивую позицию и, окрепнув в своей трансценденталистской версии, составить более явный противовес натуралистическому эмпиризму. Ниже мы как раз попробуем это показать.
Ошибка описания источника опыта как находящегося в опыте. Трансцендентально-феноменологическая перспектива
Возможно, если исследователи хотят использовать термин «врожденный», им не стоит искать четкого определения, которое будет аутентично всем возможным случаям. Скорее, следует искать концептуальное разъяснение, которое покажет, как отличается эпистемический статус представления о нативизме в его натуралистской версии и в трансценденталистской. Как мы попробуем показать, именно трансценденталистская версия нативизма наиболее корректно описывает положение т. н. врожденного знания в качестве объекта изучения.
Для того чтобы увидеть, чем отличается натуралистская версия нативизма от трансценденталистской, введем понятие «ошибки описания». Под ошибкой описания будем подразумевать такой тип описания, когда условие формирования некоторого наблюдения описывается на том же языке, на котором описывается содержание наблюдения. Речь идет о смешении языков и применении в конечном итоге нерелевантного языка. Ниже мы поясним, что имеется здесь в виду, какое отношение эта ошибка имеет к рассмотренным выше теориям нативизма и эмпиризма, а также каким образом трансцендентальная феноменология помогает обнаружить данную ошибку.
Теории, защищающие нативизм, как будто начинают с подкупающе здравой интуиции о том, что присущий нам опыт не редуцируется целиком к обстоятельствам научения. Однако после этой установки они все больше дрейфуют в направлении натурализации описания врожденного знания, уверенно связывая его со строением мозга, устройством тела, эволюционными процессами и пр. В частности, утверждается, что те или иные компетенции есть и у людей, и у животных, они лишь градуируются в ходе эволюции и пр. Но внедрение источника происхождения опыта в мир в качестве части этого мира больше похоже на логическую ошибку. Если есть такие когнитивные структуры, которые не получается вывести в качестве следствий из наблюдаемых в опыте причин, то также не совсем корректно связывать наличие этих структур с чем-то, что наблюдается в опыте.
В данном утверждении подразумевается, что специфику врожденного, в отличие от приобретенного, не следует связывать со спецификой эмпирических объектов и явлений. Например, когда мы говорим, что врожденная способность к освоению языков есть результат определенной организации мозга или нейронных процессов в нем, то связываем между собой те уровни, которые не должны связываться. Так же происходит в случае указания на то, что необъ- ясненные механизмы приращения навыков в области математических или логических действий вытекают из места, занимаемого в эволюционной цепочке. И мозг, и строение органов, и пр. природные объекты и явления не предполагают систематической непознаваемости, однако одним из ключевых параметров врожденных способностей является систематическая неясность того, как они синтезируют навык или его актуализацию. В частности, Хомский указывает, что вопросы, имеющие отношение к скрытым механизмам формирования лингвистических компетенций, имеют скорее характер тайны, чем научной проблемы (Chomsky, 1980; Chomsky, 1986).
В большинстве нативистских теорий не ясно, что именно будет отнесено к области врожденного, и возможно ли, например, это сделать апостериорно, то есть эмпирически. Не указана также диспозиция между феноменологией сознания и эмпирической психологией, из которой следует различие когнитивных подходов к сознанию и, собственно, феноменологических. Так, к когнитивным подходам можно будет отнести, к примеру, особенности визуальной обработки пространства: способы восприятия цветов, размеров, оптических иллюзий, текстов и т.д. (Bayne & Montague, 2011). К феноменологическим же, помимо самих переживаний, составляющих содержание данных восприятий, могут быть отнесены также трансцендентальные аспекты восприятия и осознания пространства (в значении кантовских априорных форм чувственности). В феноменологии Гуссерля источник опыта, например, «Я» улавливается в ходе последовательной сменяемости актов сознания. Регистрация «Я» всегда осуществляется только в форме какого-либо действия сознания, как своего рода «имманентная объективность» сознания как сознавания. В «Логических исследованиях» «Я» сводится к потоку осознаваемых переживаний. В «Идеях I» оно представлено как полюс «интенциональности, с которым соотносятся все интенциональные акты, но которые не аффицированы им самим» (Husserl, 2009, 108). Иными словами, «Я» само не схватывается как сущность или объект, но позволяет формализовывать весь опыт в подобных категориях.