Анализируя составы в Отделении 4 «Преступления в области половых отношений» рассматриваемой Главы V, можно заметить, что «нарушение половой неприкосновенности» не было обязательным признаком для всех уголовных деликтов. Так, например, принуждение к проституции признавалось оконченным, хотя бы принуждаемая еще не совершила ни одного акта проституции. Далее сводничество, или вербовка женщин для проституции, не обязательно должны были в действительности привести к предполагавшемуся результату (Gertsenzon et al., 1948:273).
Глава V была впоследствии дополнена ранее ненаказуемыми деяниями, в частности, изготовление, хранение и сбыт одурманивающих веществ; понуждение к половой связи женщины, находящейся в материальной или иной зависимости; неплатеж алиментов и оставление без поддержки детей. Так как родительские обязанности считались важнейшими для советского гражданина, то злостное их невыполнение были признаны не только аморальным и гражданским проступком, но и общественно опасным деянием. Поэтому преступлением признавался злостный неплатеж алиментов не только родителями, но и всеми лицами, кто был обязан их уплачивать согласно КЗоАС 1918 г. (ст. 107, 141, 143, 161, 163, 172, 173) Кодекс законов об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве от 22.10.1918 // Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1917--1918 гг. М., 1942. С. 1045--1074., а также наказывалось вообще всякое «сложение с себя забот об их воспитании и подготовлении к полезной деятельности» Объяснительная записка к изменениям и дополнениям Уголовного кодекса РСФСР // Еженедельник советской юстиции. 1924. № 35--36..
В 1924--1925 гг. УК РСФСР был дополнен новой Главой IX «Бытовые преступления», со специфическими нормами, карающими за опасные деяния в виде пережитков родового быта (похищение женщин, калым, принуждение к браку, брак с малолетним ребенком и др.) (Durmanov, 1938).
Глава VII «Воинские преступления» (ст. 200--214) объединяла деяния, направленные «против установленного законом порядка несения военной службы и выполнения вооруженными силами республики своего назначения». Развитие советского военно-уголовного законодательства, введение категории должностного лица в военной иерархи и выделение норм международного гуманитарного права лежали в основе этих новых составов (Zhizhilenko, 1924:2--3). Советское правительство присоединилось частично в 1918 г., а затем полностью с 1925 г. к «Женевской конвенции об улучшении участи раненых и больных» 1906 г., «Гаагской конвенции о законах и обычаях войны» 1907 г., к международным конвенциям о Красном кресте, и целому ряду иных международных документов Собрание законов и распоряжений Рабоче-Крестьянского Правительства СССР. Отдел второй. 1926. № 38. Ст. 226.
* Впервые в истории русского законодательстве термин «мародерство» (от фр. marauder -- «грабить»), известный со времен Тридцатилетней войны (1618--1648), появился во времена императора Петра I в его «Воинском уставе» 1715 г., а затем уже в ст. 275 «Воинского устава о наказаниях» от 5 мая 1868 г. под названием «Захват у жителей областей, армией занимаемых, припасов, одежды и других вещей, равно всякий неопределенный законом побор с обывателей (мародерство)». (Trikoz, 2007: 123--124).. В частности, на основании «Гаагской конвенции» 1907 г. и «Женевской конвенции об обращении с военнопленными» 1929 г. все военнопленные подлежали советской уголовной юрисдикции. Были криминализированы составы неисполнения или сопротивления исполнению законного военного приказа (ст. 202 и 203), в том числе в боевой обстановке; побег, уклонение и самовольная отлучка военнослужащего (ст. 204--206), военный шпионаж (ст. 213) и мародерство (ст. 214).
Последнее преступление -- мародерство* предполагало «противозаконное отобрание при боевой обстановке у гражданского населения принадлежащего последнему имущества, с употреблением угрозы военным оружием и под предлогом необходимости сего отобрания для военных целей, а также снятие с корыстной целью с убитых и раненых находящихся у них вещей», что каралось высшей мерой наказания и конфискацией. Это преступление могло перерасти из воинского в запрещенное международными договорами военное преступление при особых признаках (ст. 47 «Положения о законах и обычаях сухопутной войны» 1907 г.). Однако в 1927 г. после внесения поправок на основе общесоюзного «Положения о воинских преступлениях», понятие «мародерства» было сужено за счет переноса из его основного состава таких действий, как разбой, грабеж и противозаконное уничтожение имущества, в отдельную статью об ответственности за насилие над населением в районе военных действий (ст. 28 или ст. 193 УК РСФСР 1926 г.) (Shkaev & Sporsheva, 2012:77).
С 1925 года рассматриваемая глава республиканского УК была по сути заменена «Положением о воинских преступлениях» от 31 октября 1924 г., установившим нормы военно-уголовного законодательства на всей территории СССР, которое с некоторыми изменениями воспроизводило весь перечень воинских преступлений и дополняло его новыми составами (например, утрата военного имущества). Так, система преступлений с международно-правовым элементом дополнилась таким, как противозаконное насилие над гражданским населением, учиненное военнослужащим в военное время или при боевой обстановке (ст. 18 Положения 1924 г.). За первые пять лет применения главы УК о воинских преступлениях «советское военно-уголовное законодательство в результате недолгого развития пришло к воспроизведению практически полностью статей Воинского устава о наказаниях 1869 года, устанавливавших ответственность за нарушение международно-правовых норм» (Ermolovich, 2020:37).
Заключение
Проведенное сравнительно-историческое исследование феномена первой советской уголовно-правовой кодификации республиканского уровня показало, что УК РСФСР открыл собой новый этап кодификационных работы 1920--1930-х гг., задавая юридико-технические параметры законопроектной работы, отражая определенный уровень преемственности и политической доктрины кодификации. Наркомат юстиции РСФСР выступал в роли головного органа подготовки и организационного центра продвижения согласованного проекта кодекса, тестирования схемы кодекса, его научной концепции и отдельных положений в рамках профессионального сообщества -- на съездах работников советской юстиции и среди работников прокуратуры и судов.
Учитывая чрезвычайную тщательность и «подлинный демократизм» кодификационной работы, обсуждение альтернативных проектов кодекса и несколько десятков поправок на различных этапах его обсуждения, был приобретен уникальный опыт разработки и принятия республиканского Уголовного кодекса, который «к сожалению, затем ни разу не повторился» (Kuznetsova, 1991:25).
Кодекс закрепил итоги кропотливой работы ученых-криминологов и практиков, которым удалось сочетать в законопроектной работе традиции нескольких уголовно-правовых школ и нормотворческие инновации социалистического правопорядка; на кодекс оказали влияние социологическая и антропологическая теории и политическая целесообразность репрессии в отношении классовых врагов (Suleimanov, 2007:23--25). УК РСФСР также впитал традиционный для российской цивилизации «запретительный тип правового регулирования», попытавшись создать на месте прежнего фасада «буржуазного» уголовного права социалистическое нормативно-идеократическое право, способное обеспечивать принудительной силой переходную уголовную политику с его нормами об обратной силе закона, аналогии уголовного закона, о социально опасных лицах и др. (Skorobogatov & Rybushkin, 2018:166). При этом в кодексе можно заметить отдельные гуманизированные положения, как, например, расширение перечня исключающих ответственность обстоятельств, запрет замены назначенного штрафа на лишение свободы, снижение наказаний для несовершеннолетних и др.
С одной стороны, УК РСФСР отличало хорошее качество юридической техники и достаточно высокий уровень формулировок и ключевых понятий, включая его нормы о формах вины, стадиях преступления, о целях и системе наказаний, дефиниции по отдельным составам преступлений, часть из которых будет рецепирована в последующих уголовных законах. Но в то же время кодекс был политическим документом, созданным в определенное историческое время-пространство, и впитавшим в себя основные приоритеты защиты, цели-ожидания и противоречия в уголовной политике (Yashchuk, 2021:232--233).
Общая систематика Уголовного кодекса 1922 г. и классификация преступлений в его Особенной части не были строго и четко проведены с самого начала; поэтому и заголовки некоторых отделений в суботраслевых главах кодекса сформулированы не столь категорично, охватывая смежные составы (например, «преступления в области половых отношений»), как бы подталкивая на применение аналогии закона и дискреционного толкования. Другим техническим недостатком стал междисциплинарный характер некоторых положений, включавших положения гражданского права и административной подведомственности (например, наличие в УК нормы об административной высылке, главы с деяниями, за которые предусмотрена административная ответственность, применение мер принуждения во внесудебном порядке).
По справедливому замечанию П.В. Крашенинникова, УК РСФСР был написан «языком тяжелым, малопонятным для широких масс, принося в жертву точности юридических формулировки соображения доступности Кодекса» (Krasheninnikov, 2018:82). Указанные недостатки и его юридико-техническое несовершенство, а также принятие общесоюзных «Основных начал уголовного законодательства» 1924 г. вызвали потребность концептуальной и единовременной переработки УК 1922 г., который в итоге оказался единственным советским кодексом, который был переиздан в новой редакции 1926 г.
В 1930--1960-е гг. начался следующий этап в эволюции советской доктрины кодификации и ее юридико-технического направления в виде разработки легистики кодекса (так называемая уголовно-правовая «кодистика») (Trikoz, 2010:109--126). В связи с тем, что было довольно непоследовательное употребление заголовков в актах республиканской и союзной кодификации («уложение», «свод», «руководящие начала», «основы законодательства», «основные начала» и собственно «кодекс»), стала обсуждаться проблема должной унификации терминологии для сводных актов Теоретические вопросы систематизации советского законодательства. М., 1962. 315 с.; предлагалось также выработать систему общих правил выбора форм и наименований кодификационных актов союзного и республиканского законодательства (устав, положение, правила) (Kerimov, 1957:9--10).
Уголовный кодекс РСФСР 1922 г. стал для других республик СССР своеобразным эталоном, определяя основные направления развития отечественного уголовного законодательства. Он заложил не только концептуальные основы, имея в виду фундаментальные уголовно-политические принципы гуманизма, формальной определенности, экономии репрессии, строгости наказания за особо опасные преступления. Но он также выработал уголовно-правовые положения и жизнеспособные институты, актуальные и для современного российского законодательства: координационные нормы действия закона, понятие и формы вины, понятие невменяемости, необходимой обороны, крайней необходимости, разграничение ответственности соучастников, понятие судимости, правила назначения наказания и др. Некоторые из мер социальной защиты в УК РСФСР 1922 г. можно считать прототипом современных норм Главы 15 действующего УК РФ 1996 г. «Принудительные меры медицинского характера». В 2019 г. российский УК был дополнен нормой, установившей ответственность за занятие высшего положения в преступной иерархии (ст. 210-1), что возродило дискуссию о формальной определенности уголовно-правового запрета и концепцию «опасного состояния» личности, отличного от категории рецидивиста (Brilliantov & Shcherbakov, 2020:90--99).
первый советский уголовный кодекс кодификация научная доктрина
References / Список литературы
Abdurakhmanova, I.V. (2008) Reflection of “revolutionary legality” in the mass legal consciousness of 1917--1921. Philosophy of law. (3), 20--25. (in Russian).
Абдурахманова И.В. Рефлексия «революционной законности» в массовом правосознании 1917--1921 гг. // Философия права. 2008. № 3. С. 20--25.
Alekseev, S.S. (1999) Law: ABC -- Theory -- Philosophy: An Experience of Comprehensive Research. Moscow, Statut Publ. (in Russian).
Алексеев С.С. Право: азбука -- теория -- философия: Опыт комплексного исследования. М.: Статут, 1999. 712 c.
Bagriy-Shakhmatov, L.V. (1969) The system of criminal penalties and corrective labor law. Moscow, VSh MVD SSSR Publ. (in Russian).
Багрий-Шахматов Л.В. Система уголовных наказаний и исправительно-трудовое право. М.: Изд-во ВШ МВД СССР, 1969. 77 c.
Berman, Ya. (1919) On the issue of the Criminal Code of the socialist state. Proletarian revolution and law. (2--4), 35--52. (in Russian).
Берман Я. К вопросу об Уголовном кодексе социалистического государства // Пролетарская революция и право. 1919. № 2--4. С. 35--52.
Borisova, T.Yu. (2011) Revolutionary legislation in 1917--1918: the choice of language. New Literary Review. 2 (108), 100--115. (in Russian).
Борисова Т.Ю. Революционное законодательство в 1917--1918 гг.: выбор языка // Новое литературное обозрение. 2011. № 2 (108). С. 100--115.
Brilliantov, A.V. & Shcherbakov, A.D. (2020) The theory of a dangerous state of personality: a step forward or two steps back? State and Law. (10), 90--99.
https://doi.org/10.31857/S102694520012235-9 (in Russian).
Бриллиантов А.В., Щербаков А.Д. Теория опасного состояния личности: шаг вперед или два назад? // Государство и право. 2020. № 10. C. 90-99.
https://doi.org/10.31857/S102694520012235-9
Carr, Е.Н. (1964) Socialism in One Country 1924--1926: a History of Soviet Russia. London, MacMillan & Co. Ltd.
Cheltsov-Bebutov, M.A. (1924) Socialist legal consciousness and criminal law of the revolution. Kharkov, Legal publishing house NKYu USSR. (in Russian).
Чельцов-Бебутов М.А. Социалистическое правосознание и уголовное право революции. Харьков: Юрид. изд-во НКЮ УССР, 1924. 92 с.
Cherdakov, O.I. (2002) Formation of the law enforcement system of the Soviet state, 1917--1936 (historical and legal research): Dis. ... Dr. legal of sciences. Saratov. (in Russian).
Чердаков О.И. Формирование правоохранительной системы Советского государства, 1917--1936 гг. (историко-правовое исследование): дис. ... д-ра юрид. наук. Саратов, 2002. 471 с.
Danilchenko, V.V. (2017) Prerequisites for the codification of Soviet law during the NEP period.
In: Scientific transformations in the era of globalization: collection of articles of the international scientific-practical conference: in 4 parts. Ufa, 1st May 2017. Aeterna Publ. pp. 182--186. (in Russian).
Данильченко В.В. Предпосылки кодификации советского права в период НЭПа // Научные преобразования в эпоху глобализации: сборник статей международной научнопрактической конференции: в 4 ч. Уфа, 1 мая 2017 года. Уфа: Аэтерна, 2017. С. 182--186.